Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 36

— Кашель был попыткой изгнать захватчика, — продолжал Сови. — Тело билось, чтобы вытрясти духа, выбросить куски той чёрной глины. Иногда он выходил… цвета рыжей земли или гнилого мяса. Это были кусочки самого духа.

«Пневмония, — вынес я мгновенный вердикт. — И с характерной „ржавой“ мокротой».

Я знал о ней не понаслышке. В армии на зимнем полигоне и мне довелось встретиться с ней. Тогда долго в госпитале пролежал. И даже при наличии антибиотиков это было тяжело. А в условиях ледникового периода, постоянного холода и сырости пещер — это почти смертный приговор. Шанс, что ребёнок переживёт такое без лекарств, стремился к нулю. Но Уна каким-то образом выжила.

— Ита боится, — негромко произнес Сови, внимательно следя за моей реакцией. — Она верит, что дитя Уны принесет это проклятие в мир. Что злой дух, не сумев забрать мать, затаился в её чреве и ждет.

«Ну-с, какими бы умными они ни были, какой бы эмпирический опыт ни имели, они всё ещё древние люди, ведомые суевериями и неорганизованным анимизмом, — осознал я. — Такое восприятие — стечение факторов и глубоких личных страхов, наложенных на коллективную культуру».

Шаман тяжело выдохнул. В этом вздохе я услышал то, что он не решался сказать вслух: Сови понимал, что Ита заблуждается.

Я же в этот момент подумал об ещё одном факте, который упоминали слишком часто. О страшном факте этой эпохи. Детская смертность в палеолите — суровая жатва, забиравшая до половины всех рожденных в первые пять лет жизни.

«Обезвоживание от банальных желудочно-кишечных инфекций. Та самая пневмония и тяжелые респираторные заболевания. Сепсис от любой царапины, что могла стать смертельной. И это не говоря о травмах, истощении и авитаминозе… — это была суровая статистика. Правда древней жизни. — Если с травмами я пока ничего поделать не смогу, — рассуждал я, — то с остальным… Боже, простая гигиена, кипячение воды и знание определенных особенностей течения болезней могут сократить эту смертность вдвое».

Я мог помочь. Мог спасти десятки детей, которые иначе обречены. Но тут же по затылку ударила ледяная мысль: а имею ли я право? Не нарушит ли моё вмешательство естественный ход событий? Если население племени резко вырастет, хватит ли им дичи в этой долине? Не приведет ли моё «милосердие» к голодной смерти всех через десять лет?

— Ты много думаешь, Живой, — прервал мои мысли Сови, назвав меня полным именем. — У тебя глаза становятся прозрачными, как лед, когда дух улетает далеко. Раз думаешь — значит, будешь жить.

Он поднялся, отряхивая колени от каменной пыли. — Уна — хорошая девушка. Но… необычная. Ита говорит о ней много слов, которые колют как мороз, но всё равно бережёт её по-своему.

Я понимал, о чем он. На этой девушке лежало клеймо «проклятья» — суеверие, что ограждало её от племени. Такая практика не исчезнет даже в моём времени по отношению к определённым людям. Это объясняло её изоляцию, её нежные руки и тот странный интерес, с которым она смотрела на меня. Мы оба были для этого племени «неправильными». И это могло нас сблизить. Ведь она тоже добивается своего законного места. А стать лучшей целительницей — верный путь.

— Ей нелегко, — подтвердил я, глядя вслед уходящему шаману.

— Мало кому здесь легко, соколёнок, — бросил он через плечо.

Он ушел, оставив меня наедине с Зифом, который всё это время продолжал методично оббивать нуклеус, словно мы были лишь назойливыми мухами. Я посмотрел на свои руки. Они были молодыми, сильными, но за ними стоял разум человека, который знал, как победить «злых духов» пневмонии. Осталось решить — стоит ли открывать этот ящик Пандоры.

Но этому миру было всё равно, о чём я думаю и какие решения собираюсь принять. Он жил по своему естественному распорядку, подчиняясь не логике индивида, а ритмам природы. Охотники отправились на разведку. По распространённому мнению, которое кочевало из одного учебника истории в другой, первобытная охота была изнурительным многодневным марафоном. Но это было совсем не так.

«На самом деле, — размышлял я, наблюдая, как фигуры Белка, Ранда и Ваки переступают насыпь, — всё куда прозаичнее».

Исходя из этнографических наблюдений, повседневная охота занимала от двух до восьми часов. Своеобразный «рабочий день» с гибким графиком. Конечно, это не касалось масштабных загонов мигрирующих стад или осенней страды. Но сейчас, в межсезонье, жизнь казалась почти размеренной.

«Уйти поутру и вернуться к полудню с парой зайцев или косулей — весьма комфортно, — усмехнулся я про себя, чувствуя, как солнце начинает припекать макушку. — Если бы ещё на этой „работе“ не было такого высокого риска получить рогом в живот или угодить в лапы к пещерному льву, то вообще золото, а не работа! Престижно, на свежем воздухе, и социальный пакет в виде лучшего куска мяса прилагается».

Пока мужчины были заняты охотой, стоянка превратилась в женское и детское царство. Остались, конечно, и те, кто охранял лагерь, да и старики тоже, но я их пока не видел. Может, спали, а может, обсуждали планы перехода. Стоянка сейчас принадлежала женщинам, за исключением нашего отчуждённого клочка земли. Мне не оставалось ничего, кроме как наблюдать за течением жизни.

Я видел, как несколько женщин отправились вслед за охотниками, только не с копьями, а с корзинами. Вероятно, они занялись тем, что на сухом языке науки называлось «собирательством», а на деле было тяжёлой и нудной рутиной, обеспечивавшей общину большей частью пищи.

Чуть ниже по склону занимались вторичной переработкой продуктов охоты. Три женщины, присев на корточки, обрабатывали шкуры. Это был тяжелый ритм, требовавший выносливости.

— Вж-жих… вж-жих… — скребки из камня вгрызались в мездру.

Они работали широкими движениями от плеча. Тяжёлые шкуры были растянуты и прибиты колышками к земле. Женщины вкладывали вес своего тела в каждый мазок, соскабливая остатки подкожного жира. Работа грязная, липкая, но жизненно важная: плохо очищенная шкура загниет при первой же сырости. Я заметил, как одна из женщин — пожилая, с лицом, похожим на сушеное яблоко — время от времени втирала какую-то кашицу.

«Мозги и печень, — вспомнил я. — Природные эмульгаторы. Жиры, которые сделают кожу мягкой».

Это было знание, добытое тысячами лет проб и ошибок. В центре площадки, у главного костра, царила другая атмосфера. Две девушки занимались «каменным кипячением». Я завороженно наблюдал, как они длинными деревянными щипцами доставали из углей раскаленные докрасна голыши. Один за другим они опускали их в большой кожаный мешок, наполненный водой.

Шш-ш-шух! Пар взрывался белым облаком, и до меня долетал запах наваристого бульона. В мешок летели кости, коренья и сушеное мясо. Камни отдавали свое тепло и тут же заменялись новыми.

«И всё же нужно обязательно добыть соль… — подумал я, вспоминая вкус пустой утренней похлёбки. — И, желательно, специи».

На самом деле я понимал, что это излишества. Особой необходимости в них не было, но я старался оправдать это потребностью в натрии и калии. А специи… многие из них обладали лекарственным эффектом, как тот же можжевельник. Но в этой местности их вряд ли было много.

На верхних террасах шло «проветривание». Это был настоящий парад мехов. Огромные шкуры бизонов, рыжие шкуры лошадей и серые волчьи накидки были развешаны на шестах, как знамена. Дети, вооруженные гибкими прутьями, с азартом колотили по ним, выбивая пыль.

«Гигиена палеолита, — подумал я, прищурившись. — Солнце — лучший антисептик. Ультрафиолет убивает личинок, ветер выветривает запах старого жира».

Сквозь этот лес мехов пробиралась женщина, нагруженная связками сухой травы. Она заносила их внутрь, чтобы обновить подстилки. В воздухе стоял аромат полыни и чабреца — природные репелленты.

Всё выглядело почти идиллично, если не присматриваться к деталям. К тому, как низко склоняются спины женщин, как деформированы суставы на их пальцах, как кашляет старик в тени скалы — натруженно, хрипло, выплевывая частицы той самой «черной глины». Это был мир, где за каждый час тепла приходилось платить износом собственного тела. Даже отдых был функционален: пока руки не заняты скребком, они плетут силки.