Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 5

«Похоже, я попал в самую негостеприимную эпоху в человеческой истории… — подумал я, прикидывая все, что увидел. — Палеолит… Да что за бред⁈» — Поверить в это я, естественно, не мог. Все казалось каким-то сном. Но ощущения были очень реальны.

Но расстраивал больше всего не сам факт произошедшего, а совершенно, казалось бы, незначительная при общей картине деталь: «Я в теле юнца… Не охотника. Не шамана или вождя… В теле случайной жертвы. Пассивного свидетеля, ставшего печальной статистикой». Вот так и бывает. Не красивая эпическая история, а суровая реальность.

Я попытался вдохнуть. Воздух, чистый и леденящий, вошел в легкие и тут же вырвался обратно хриплым кашлем. Тело слабело. Боль становилась сильнее. А жуткий холод забирался все глубже. Зрение затуманилось алым, но в последних вспышках сознания я видел с мучительной, гипертрофированной четкостью.

Видел иней на ресницах мертвой женщины. Видел, как ветер шевелит каждый волосок на загривке гиены. Видел бескрайнюю, равнодушную тундростепь, уходящую в сизую мглу. И горы скованные ледником, которые казалось светились изнутри из-за закатного солнца. И силуэты… такие похожие… на мамонтов.

На мамонтов.

Ну и бред же…

И тогда на самом краю встретились два страха. Его — дикий, животный ужас перед болью и наступающей тьмой. Мой — тихий, интеллектуальный ужас перед бессмысленностью. И в этой встрече они вдруг оба исчезли, растворившись в странном, леденящем спокойствии.

«Так вот какой ты, — подумал я-мы, глядя в низкое безучастное небо. — Не величественный. Не прекрасный. Просто… единственно возможный…»

Ветер, словно спеша закончить дело, сорвал с моих губ последний клочок теплого пара и умчал его прочь, в сторону тех сизых холмов, где не было ни огней, ни имен, ни вопросов. Только вечная, безгласная стужа плейстоцена.

— Еще не все, — прошипел я, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой. Горло выдохнуло не слово, а хриплый кровавый выкрик. — НЕ ВСЕ!

Это была не мысль профессора. Это был рев раненого зверя, застигнутого в ловушке. Инстинкт, древнее и глубже любого знания, бил током по спинному мозгу, заставляя мускулы сжаться в последнем отчаянном спазме.

— Я не умру. Не здесь. Не сейчас.

Я в панике цеплялся за логику: шанс, уникальный, невозможный шанс увидеть мир, который я изучал всю жизнь. А тело, это юное, истекающее кровью тело, цеплялось просто за жизнь. За тепло. За возможность еще одного вдоха. Две воли слились в одно яростное отрицание конца.

Перевернуться на живот было пыткой. Мир на мгновение поплыл, окрасился в черное с алыми всполохами. Но я оказался лицом к шалашу. Каркас из длинных гибких жердей, воткнутых концами в землю и связанных наверху в пучок, образовывал устойчивый конус. Поверх наброшены шкуры, края придавлены камнями. Из отверстия на вершине валил густой жирный дым.

Оно было в пяти метрах. Пять метров промерзшей земли. Я пополз, отталкиваясь локтями, подтягивая колени, чувствуя, как каждый мускул кричит от натуги, а рана плюется новой порцией теплой слизи под одеждой.

Холод обжигал ладони, но внутри горел огонь отчаяния. Он гнал вперед, сквозь желание отпустить все, обмякнуть и отдаться этой великой равнодушной стуже. Интеллект профессора уже отключился, оставив лишь одну программу: «Достичь источника тепла. Выжить».

Я не помню, как преодолел эти метры. Помню запах дыма, ставший вдруг не враждебным, а манящим. Помню край шкуры у входа, приподнятый, заваленный изнутри снегом. Я вполз под него, протащив свое тело через низкий темный лаз. И рухнул внутрь.

Тепло. Оно обволокло меня, как физическая субстанция, густая и тяжелая после ледяного ветра. Воздух здесь был другим — спертым, насыщенным запахами дыма, древесной смолы, человеческого пота, жира и сушеных трав. В центре, в неглубокой яме, обложенной камнями, тлели угли, отдавая ровным багровым светом. Этого света хватало, чтобы осветить внутреннее пространство.

Жерди каркаса, связанные ремнями из сыромятной кожи. Несколько циновок из коры и тростника на земляном полу. Деревянная чаша, кожаный мех для воды. Простота и совершенная функциональность каждой вещи.

— Ха… ха… — выдыхал я, но судорожный бой сердца перекрывал любой звук.

Я лежал, прижавшись спиной к шкуре стенки, и дрожал. Дрожал не от холода, скорее от шока, от боли, от дикого перепада между адом снаружи и этим внезапным хрупким раем.

Сознание начало плыть. Даже сейчас, на самой грани, я пытался зафиксировать детали: конструкция очага, способ крепления жердей… Но мысленные пальцы скользили, как по льду. Другой поток сознания, более древний, просто тянулся к теплу, жадно впитывал его, как губка.

Тепло и боль боролись во мне, пока сознание не начало отступать к краю черной воды. Я уже почти соскользнул туда, когда глаза уловили слабый блеск в углу. Инстинкт ученого дрогнул, пробиваясь сквозь туман агонии.

— Нужно осмотреть… все, что может быть ресурсом… — прохрипел я.

А вот тело юноши откликнулось не на слова, а на глубокое знание, вшитое в его плоть опытом поколений: в жилище всегда есть запас.

С трудом, через звенящую пустоту в голове, я протащил себя по земляному полу ближе к тому углу, где, прислонившись к жердям, лежала небольшая груда вещей. Несколько заготовок кремня. Связка сушеных грибов на ремешке. Мех с водой. И берестяной сверток, аккуратно перевязанный тонким сухожилием.

Я развязал узел. Внутри лежала темная, почти черная жирная паста. Запах ударил резко и узнаваемо даже сквозь дым: горьковатый, терпкий дух ягеля или чего-то очень близкого, смолистая нота хвои и что-то еще, животное — скорее всего, растопленный костный мозг или жир, служивший основой.

— Мазь, — шепнул я.

Знание пришло не столько из книг, сколько из глубин мышечной памяти этих рук. Я знал, как собирали этот мох в короткое лето, сушили на камнях у костра, толкли в каменной ступе, смешивали с жиром и смолой, чтобы получить эту вязкую, пахнущую лесом и жизнью субстанцию. Антисептик и кровоостанавливающее. Аптечка каменного века.

Я тут же рассудил: природные фенолы в ягеле, смола-антисептик, жирная основа, создающая барьер от инфекции. Но действовал не «я». Действовал «он», у которого в руках оказался единственный шанс.

Следующий шаг был самым страшным. Я посмотрел на торчащий из моего бока обломок кости. Его нужно было вытащить.

— Сейчас, пока шок и адреналин еще не до конца отпустили, пока есть сила.

Промедление — заражение, смерть. Я нашел возле очага кусок довольно чистой, грубо выделанной кожи (вероятно, для чего-то другого, но теперь ей предстояло стать жгутом и тампоном).

Стиснув зубы до хруста, я обхватил ладонью скользкий, липкий наконечник. Боль взорвалась белым огнем, выжигая всё из головы. Я рыкнул — низко, по-звериному — и рванул на себя.

— АА-АРХ!!!

Ощущение было невыразимым. Не столько боль, сколько чувство освобождения, когда инородное тело, разрывавшее плоть, покинуло ее с тихим, ужасным звуком. Из раны хлынула теплая волна. Я судорожно прижал к ней свернутую кожу, давя изо всех сил, чувствуя, как тьма снова подступает к вискам. Минута. Еще минута. Пульсация чуть ослабла.

«Нужно промыть…» — подумал я.

Хотя я не знал, кипятили ли они воду. Скорее всего, нет. Это знание люди обрели куда позже. Но это было лучше, чем ничего. Я аккуратно, последовательно промыл рану водой из кожаного меха, периодически прижимая кожу. Затем дрожащими руками я зачерпнул из бересты густую черную мазь. Она была теплой от близости к очагу.

Запах ягеля ударил в нос, резкий и живой. Я густо, не жалея, заложил мазь глубоко в рану, чувствуя, как жгучая боль отступает перед странным охлаждающим покалыванием. Потом размазал остатки по краям, стараясь покрыть всё.

Закончив, я откинулся на шкуру у стены, обессиленный. Боль теперь была далеким глухим гулом. От мази исходила легкая, почти лекарственная прохлада, смешиваясь с теплом от углей. Руки и одежда из шкур были в крови, но это уже не имело значения.