Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 11

— А я с тебя расчет просил? — Тихий душил злобу. — Ты слышала, что говорил-то тебе? Разумела? Не за злато тебя берегу, не за серебро, а по сердцу.

— Тебе по сердцу, а мне? — склонила голову к плечу, ответа дожидалась.

— Что, ясноглазая, встал я тебе поперек горла? Докучаю?

— Не так, Хельги, — Раска покачала головой: звякнули переливчато кольца в косах. — Не знаю, чего попросишь в ответ.

— Ничего.

— Разве так бывает? — она удивилась, заморгала. — Сколь живу на свете, ничего даром не получала. Ты уж сразу обскажи, что тебе надо? Давеча у реки смотрел-любовался, так я упреждаю, рук ко мне не тяни. Челядинкой твоей тоже не стану, дома хватило. И стирала, и снеди варила, и подносила-подавала. Возьми деньгой, Хельги. Да и мне так спокойнее, разочтусь загодя.

Тихий промолчал, разумев многое: живь Раскина неотрадная. При злой тётке, при болезном муже жила без опоры, с того норовом окрепла, но и жадностью обросла. Вспомнил наново девчонку-Раску и то, как прятала свои пожитки в грязном коробе в углу тесной клетухи, как воровала для него резаны.

— Ладно, — кивнул, порешив не тревожить ясноглазую. — Но деньгу с тебя не возьму. В твоей веси слыхал, что обручи*делаешь. Вот для меня сотвори, и мы в расчете. Уговор?

— Кожи с тебя, — Раска вмиг подобралась, высверкнула очами. — Работа моя недешевая, всяко больше стоит, чем на ладье пройтись.

— Пройтись, значит? — Хельги ехидно ухмыльнулся. — Раска, я вот гляжу на Рыжего, а тот с тебя глаз не сводит. Сей миг оставлю одну, так он своего не упустит. Как теперь мыслишь, сколь стоит моя забота?

— А ведь упреждала меня свекровь, чтоб никому не верила, — глаза ее сузились недобро. — Но и наказала никого не бояться. Давай, Тихий, рушь свой зарок. Ждешь, что просить тебя стану? Тому не бывать. Знаю я ваше племя, чуть слабину дашь, загрызете. Чего уставился? Зови Рыжего, отдавай меня ему.

Хельги прищурился зло, примечая, как Раска тихо тянет ножик из сапога:

— И на что надеешься, сердитая? Он вой матерый, переломит тебя, как прутик.

— Ни на кого не надеюсь, Хельги. Одна я на этом свете, сама за себя стоять буду.

Тихий вызверился, кулаки сжал, но дурного слова не обронил, наново вспомнил, что Раска ругается со страха, а не по злобе. Глядел на ясноглазую, искал на милом личике тревогу да не нашел.

— Татева дочка, — высказал да улыбнулся широко. — Так-то глянуть, ты из сшибки первой выйдешь. Ты только брови насупь пострашнее, глаза скоси и ножиком своим маши что есть мочи, Рыжий от страха сомлеет, точно говорю.

— Ой, брехун, — она подбоченилась, брови изогнула высоко. — Эдак я сомлею твои речи слушать. Хельги, ты вправду десятник? Так-то глянуть, потешник. Может, соврал мне, что вой? Может, на Новоградском торгу народ веселишь?

— А и от тебя правды не дождешься. Что в суме прячешь, признавайся? Голубишь ее, как дитя кровное. Ты дом спалила? Кубышку у родни скрала? Ох, ты! Глаза-то искры мечут. Раска, взор потуши, инако полыхнем, — Тихий захохотал.

— Вон как, — она вскочила, уперла руки в бока. — Чего ж взялся меня везти? Убивицу укрываешь? Воровку бережешь? Давай, кричи громче! Еще не все про суму слыхали!

Хельги хотел дальше лаяться, да в охотку, да с весельем, но умолк. Уж очень хороша была Раска: взор огнем пылал, грудь высокая натянула рубаху белую.

— Про убивицу я и слова не кинул, — улыбку с лица смахнул. — Раска, сотворила чего? Сядь, не мельтеши. Сказал, не выдам. Обсказывай все без утайки. От Извор и в Новоград ладьи ходят, узнают тебя, так надо уготовиться. Сядь, сказал.

Раска еще позлилась малое время, топнула ногой, а потом уселась рядом и отвернулась.

— Говори, — Хельги надавил голосом.

— Тьфу на тебя. Довези до Новограда и оставь. Не твоя забота и печаль не твоя.

— А если отвезу без расчета? — Тихий уж приметил Раскину домовитость, порешил серебром сманивать. — Обскажи, а я с тебя обручей не стребую.

Она оглянулась на него раз-другой и заговорила:

— Обскажу, а ты сыщешь мне домок близ торга. Деньгу с тебя не прошу, а вот подмоги надобно. Идет? По рукам?

— Торгашка ты, каких свет не видывал, — Хельги опешил. — Еще скажи, что и обручей мне не спроворишь.

— Так ты сам отказался, — она удивилась, да сильно. — Опять наврал?

— Опять? Я когда тебе врал-то, Раска?

Пока Тихий душил смех, уница отвернулась и хмуро смотрела на волну: Волхов, темный во весне, нес свои воды мощно и привольно. Драккар летел птицей, не томил гребцов лишней работой, не тяжелил вёсел, не гнул спины варягов.

— Не я палила, тётка Любава, — призналась Раска. — Я из дома сбежала от свёкра, в лесу жила. Вернулась снеди добыть, а застала пепелище.

Тихий не стал донимать разговорами, порешив оставить на потом, но про суму, все ж, спросил:

— В котомке кубышка?

— Я свое взяла! — озлилась. — Свое! Сколь зим гнула спину на жадных! Ни слова доброго, ни пряника на праздник! Все? Доволен теперь? Отберешь?

Хельги от злости зубы сжал, разумел сколь не сладко пришлось ясноглазой, если стережется всякого, да обиды старые нянькает.

— Я не вор, Раска, не тать. Свое взяла, вот и береги, — полез за пазуху, достал кус паволоки и золотой. — Прими. Подарок тебе, как и обещался.

Такого взгляда от нее и не ждал Хельги Тихий: светом наполнился, слезой блеснул.

— Олежка… — прошептала, — ты что ж это? За что? Мне?

— Тебе, Раска. Зарок давал, вот сдержал. Не помнишь? — Хельги голосом понежнел.

— Помню, что ты нарядов обещал, — задумалась, голову к плечу склонила, вмиг став похожей на девчонку из темной холодной клети. — И золотой. Ужель, не забыл?

— Тебя не забудешь.

— Спаси бо, — протянула тряскую руку, взяла ткани мягкой и пригладила. — Гладкое какое.

— Нравится? — теперь и сам расцвел мальчишеской улыбкой.

— Да, — кивнула улыбнулась несмело. — Олежка, я тебе сделаю обручи. Опояска у тебя потерлась, так я новую сотворю. Хочешь, Рарога на ней вытесню? Такой ни у кого не будет.

— Сколь деньги спросишь? — Хельги уже скалился.

— Ничего не надо, я так сделаю, — Раска улыбнулась светло.

А Тихий и дышать забыл: впервой увидал перед собой не кикимору, не бабку грязную, не сварливицу, не торгашку и не татеву дочь, но девицу с нежным и ласковым взором. Уная совсем, тонкая, ладная и манкая до изумления. Жаль, через миг от нее и следа не осталось.

— Вот чего творит, дуралей? — Раска уж глядела на воя из десятка Тихого, какой сыпал в туес жита. — Комком же уварится. Ой, что ж делается! Еще и рыби сует до времени! Разварится в лохмотья!

— Так ступай, поучи дурня, — хмыкнул Хельги. — Ступай без опаски, тут мои люди. Суму оставь, никто и пальцем не тронет. Мое слово.

Она поднялась, оглядела воев, какие привольно расселись вкруг огонька, посмотрела на суму и решилась:

— Ладно, пойду. Инако не кулеш будет, а глина.

От автора:

Кислый хлеб — ржаной хлеб делали на специальной закваске, его еще называли квасным. Соответственно, он кислил.

Пестрядь — одежда из грубых разноцветных (пестрых) ниток.

Уница — юная девушка

Обручи — кожаные широкие браслеты. Обручи потому, что обнимали руку.

Глава 6

Раска очнулась ото сна, когда рассвет едва занялся. Отогнула край теплой шкуры и огляделась сторожко: дурного ничего не приметила, одну лишь отраду да пухлое солнце, какое взбиралось на небо. Водица плескалась о низкий борт, не пугала, укачивала, нашептывала тихо и ласково. Раска и вовсе обрадовалась: река несла быстро, а, стало быть, вскоре Новоград, а вместе с ним и живь новая, небезнадежная.

У кормила увидала уница невысокого варяга; тот почесывал в долгой бороде, глядел вперед себя и бубнил себе под нос по-северянски.

— Захолодала? — тихий голос Хельги не нарушил предутренней тиши, не испугал.

— Нет, угрелась, — Раска смахнула с волос легкую росу. — Нынче тепло будет, гляди, рассвет-то аленький.