Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 12

Тихий присел рядом, молчал, но взглядом тревожил, с того Раска подкинулась:

— Чего уставился?

— О, как, — улыбнулся. — Прям с утра ругаться станешь? А спала-то как дитя, улыбалась. Раска, не пойму, ты меня опасаешься?

— Было б кого опасаться, — огрызнулась, поежилась от утренней свежести.

— Не дрожи, сей миг спроворим горячего взвару. Ньял травы запаривает душистые, знает толк. — Ступай вон туда. Стеречь тебя иль сама управишься? — Тихий хохотнул и указал на нос драккара.

Раска кивнула понятливо, мол, сама, вылезла из-под теплой шкуры и пошла меж спящих вповалку воев, ступая тихо, боясь разбудить.

Возвращалась веселее: водица студеная смыла и сон, и тревогу.

— Хей*, — едва проснувшийся Ньял сел на лавке и поднял вверх руку. — Ты утром красивая, Раска.

— Хей, — уница заулыбалась: уж очень пригожим был варяг с чистым, будто дитячьим взором.

— Запомнила? Молодец! Ты не только красивая, ты умная. У тебя вкусная каша, ты хорошо ее мешаешь ложкой. Я вчера много ел, боялся, что кончится, — Ньял говорил чудно, то и смешило.

— Лишь бы впрок пошло, — Раска перекинула косы за спину, разумев, что те едва не рассыпаются после ночи.

Дошла до своей лежанки, хотела достать из сумы гребень, да задумалась: одно дело дома у очага чесаться, другое — средь воев, какие уж начали шевелиться, просыпаясь.

— Да и пёс с ними, — озлилась. — Чего они не видали-то?

Уселась на шкуру спиной к воям, расплела волоса и взялась за гребешок. Малое время спустя, разумела — тихо стало: не шебуршились, не кряхтели, поднимаясь с лавок, не шутейничали и как вечор не гомонили. С того и обернулась поглядеть.

— Раска, чего замерла-то? — Рыжий, подперев щеку кулаком, глядел неотрывно.

— Может, мне волоса расчешешь, а? — Ярун хохотнул. — Гляди, колтун уж сбился. А ты б с лаской, да плавно.

— Почему не мне? — Ньял пнул Яруна. — Мне больше надо.

— Когда это Ньял Лабрис* просил гребня? — невысокий кормщик-варяг хмыкнул. — Пока твой ремешок на косе не перетирался, ты его не снимал.

— И чего ты, Гунар, встрял? — Звяга надел поршень, притопнул. — Дело молодое, пущай веселятся. Да и я б не отказался от такой-то потехи. Раска, глянь, косматый я, и мне охота гребня твоего испробовать. Иди сюда, не откажи дядьке.

Вои заспорили, захохотали, а Раска слова не молвила и все через Хельги; тот сидел неподалеку, улыбался, глядя на нее. Ни глумливости во взоре, ни шутки обидной: смотрел, будто радовался об ней.

В тот миг и разумела уница, что так-то с ней впервой. Средь воев мечных, да на чужой ладье, да в пути неизведанном, а покойно. В своем дому такого не знала, всякий раз ждала то зуботычины, то ругани, а иной раз и хлесткого ремня. Вольша жалел ее, голубил, да что мог калека немощный? Только боль унять после тёткиной злой науки. Рядом с Хельги инако: чуяла как-то, что оборонит, укроет за широкой спиной ее, сиротку, и не даст в обиду.

С того и слезы подступили к глазам, обожгли, а послед и слова выскочили:

— Хельги, я сей миг пряников погрею. Покусаешь, оголодал за ночь-то, — принялась быстро метать косы, торопливо перебирая пальцами.

— Эва как, — поднялся и подошел ближе. — Откуда столь заботы, Раска?

Она уж было открыла рот сказать ему, да Ньял опередил:

— Хельги, она твоя подруга, отчего не просишь ее гребня? — варяг подошел, встал рядом с другом.

— Зачем просить? Захочет, сама поманит, — отозвался Тихий.

Раска и вовсе обомлела: редко когда кто-то ждал ее слова, все больше указывали и заставляли. Сколь раз самой приходилось стоять за свое, лаяться, а иной раз и царапаться.

Промеж всего парни тревожили: высокие обое, статные, пригожие. Ньял с ласковым взором и Хельги — с горячим. Раска затрепыхалась и осердилась:

— Чего уставились? Дел мало? — огрызнулась и встала. — Просо есть ли? Варить надо.

Парни переглянулись: Ньял почесал макушку, Хельги ехидно хмыкнул.

— Чего теперь-то ворчишь? С голодухи? — Тихий хохотнул.

— Не твоего ума дело, — Раска пошла к мешкам, в которых вечор копалась, готовя снеди для воев. — Каши надо. Много ль нагребете на пустое пузо?

— Зачем грести? — Ньял удивлялся, будто дитя. — Ветер. Парус поставим. Раска, почему злишься? Я обидел тебя? — и топал за уницей, не отставал.

— Не обидел, друже, напугал, — ехидничал Хельги. — Видал, как бежит?

А Раску заело!

— А чего бояться? Ты ж сулился оборонить. Слово кинул, слово забрал, так что ль? Вольно ж тебе потешаться при мече да супротив вдовой.

— Я тебе грозился? — и Хельги вспыхнул. — Языком мелешь, что веником машешь.

— Твой муж мертвый? — Ньял изумлялся. — Наверно, он был славный воин.

— Воин? — Хельги хмурился страшно. — Ходить не мог, не то, что меч поднять.

— Ты сама дом берегла, Раска? — Ньял смотрел с уважением. — А где твой лук? А меч где?

А уница и не слыхала слов варяга, жгла взором Хельги:

— Не смей о нем дурного говорить! Гадючий твой язык! Лучше него нет и не будет!

— Правда? — и снова Ньял глядел с почтением. — Ты сильно его любила, если говоришь так. Наверно, ты бы пошла на костер* вместе с ним, но у словен так не принято.

— Она скорее других спалит, чем сама сгорит! — взгляд Хельги заволокло яростной пеленой.

— Давай, Тихий, обскажи, кого и как я спалила! — вызверилась Раска.

— Зачем вы кричите? — Ньял влез между ними, руки поднял. — Я не понял, почему ты разозлился, Хельги. И ты, Раска, напрасно его оклеветала. Хельги Тихий всегда держал обещания. Это все потому, что вы давно не виделись. Вам нужно сесть и говорить друг с другом.

— Тебе надо, ты и говори! — Раска все еще полыхала злобой.

Ньял не осердился, замер, а уж потом улыбнулся широко:

— Ты сейчас совсем красивая стала. У тебя глаза блестят, как море у моего торпа*. Очень смелая, Раска, очень. Жаль, что тебя привел Хельги, а не я.

— Я вольная, — уница свела брови к переносью. — Сама пришла. Я не корова, чтоб водить меня.

На Хельги глядеть стало страшно: плечи расправились, кулаки сжались, и весь он едва не искрами сыпал. Раска чуяла, что выскажет сей миг, не смолчит, но окрик кормщика не дозволил:

— Ньял, протока. Ладья к нам развернулась. Лучники у борта, стрелы наложены, — он указывал рукой в сторону. — Осадка низкая, груженый. Мы легче. Уходить будем или примем бой?

— Что скажешь, Хельги? — варяг обернулся к дружку своему. — Мы шли к Изворам, нас меньше было. Про твоих людей они пока не знают.

— Зайди в протоку, а дале я сам. То не твоя сеча, Лабрис. Хочешь поживы, отпусти своих людей, я не за тем лезу, — Хельги отвернулся и пошел, а миг спустя вздевал на себя брони, вешал меч на опояску.

Раска обомлела: вои громыхали оружием. Никто слова не молвил, будто знал свое место и делал дело, к какому приучили сызмальства.

Варяги бросили поднимать парус, сели на лавки и взялись за весла, русы — собрались на носу, выставили щиты*.

— Куда⁈ — Раска, позабыв обиды, кинулась за Хельги. — Какая такая сеча⁈ Погоди, я сойду на берег! Глубоко тут? Не потону?

— Какой берег? — Тихий глаза распахнул широко. — Ты ума лишилась?

— Сойду, а ты секись! — Раска подхватила свою суму. — Мы уговаривались, что до Новограда свезешь, а сам меня под мечи подводишь!

— Раска, почему ты опять кричишь? — Ньял подошел. — Я буду тебя беречь, останусь на драккаре. Ты встанешь под мой щит. Если Хельги уйдет к Одину, я отвезу тебя в свой торп и познакомлю с матерью. Ты не останешься одна.

— Куда уйдет? — Раска подумала о дурном, и угадала.

— Не печалься, он погибнет с мечом в руке. Это славная смерть, это смерть героя, — Ньял, видно, был доволен.

— Какая такая смерть⁈ — взвизгнула. — Хельги, ты чего удумал⁈ Не пущу!

— Что так? — Тихий бровь изогнул. — Сама меня порешить хочешь?

Эти их речи услыхали вои, да не смолчали!

— Я б не отказался! — крикнул Рыжий. — Раска, пореши меня, обними покрепче и удуши!

Парни отозвались хохотом, прибаутками. А уница и разумела — удаль в себе взвивают. Вспомнила отца, какой уходя на татьбу, шутейничал, потешал матушку. С того и высказала: