Дипломатия броненосцев (СИ) - Оченков Иван Валерьевич - Страница 54

Теперь же я ехал в закрытой карете, наблюдая в окошко за жителями польской столицы и пытаясь понять, на кой черт мой царственный дядя присоединил к Империи эту богатую, но абсолютно чуждую для нас землю?

— Пшестань, холера! — закричал кто-то совсем рядом, разом выветрив из моей головы все мысли. — Чи ест слепый?

Машинально расстегнув кобуру револьвера, я приоткрыл дверцу и понял, что случилось ДТП. Моя карета едва не столкнулась с каким-то неказисто выглядевшим экипажем, возница которого теперь на чем свет стоит кроет моего кучера.

Зная по-польски всего несколько слов, я все же решил выйти и попытаться договориться. В конце концов, французский местная шляхта знает не хуже наших дворян. Однако вышедший мне навстречу молодой человек оказался в дурном настроении и не был настроен на мир. Поняв, что перед ним русский офицер, он разозлился и, выкрикнув что-то, по его мнению, обидное, буром пошел на меня, потрясая при этом тростью и не замечая, что ехавшие на запятках моей кареты переодетые в штатское морские пехотинцы обошли его с двух сторон с явно недружелюбными намерениями.

Не желая доводить дело до кровопролития, я поднял в предостерегающем жесте руку. Полы шинели при этом распахнулись, и оторопевший поляк смог увидеть сверкавшие золотом ордена и аксельбант.

— Пан ест генералэм? — попятившись назад, спросил он.

— Для тебя, падла, его императорское высочество генерал-адмирал, — весело оскалившись, пояснил ему Воробьев, после чего резким ударом свалил на землю и приставил к голове револьвер.

Тем временем вокруг нас начала собираться толпа. Сначала набежали вездесущие мальчишки, потом к ним стали присоединяться местные обыватели, затем появился и оказавшийся в трудном положении полицейский.

— Это Черный принц! — закричал какой-то пышноусый пан, очевидно, видевший мой портрет в газетах, и узнавшая меня толпа погрузилась в тягостное молчание.

Уже потом я сообразил, что закончившаяся недавно война воспринималась поляками как шанс на освобождение. А победы нашего флота и армии лишили их всякой надежды на подобный исход.

— Подними его, — велел я Воробьеву, после чего громко приказал полицейскому. — Кажется, этот господин заблудился. Покажи ему дорогу!

После чего вернулся в свою карету и покинул место происшествия.

— Надо бы второй экипаж завести, чтоб с охраной, — пробурчал Воробьев, которому я велел сесть вместе с собой.

— Может, тогда перестанешь на запятках ездить, как лакей? — усмехнулся я в ответ. — Ты теперь все-таки офицер!

— Мое дело вас, Константин Николаевич, сберечь, — невозмутимо отозвался произведенный в прапорщики по адмиралтейству морской пехотинец. — А уж на запятках я буду или верхом, дело десятое!

— Тоже верно.

Дальнейшее путешествие обошлось без происшествий. Дилижансы со мной и приближенными пересекли Польшу, Литву, Остзейский край и через 12 дней, проведенных в дороге [2] (я в который раз мысленно зарекся от сухопутных путешествий), доставили нас в Гатчину, где мы должны были наконец-то вкусить благ цивилизации, пересев на поезд.

Возвращение в родные края подействовало на нас по-разному. Матросы из охраны откровенно радовались родине. То же можно сказать и об уставшем от бесконечных переездов Николке. Головнин с Юшковым, напротив, с легкой грустью вспоминали Европу, но помалкивали. Я же отчего-то внутренне готовился к какому-нибудь подвоху. И тот не заставил себя ждать…

— Рад приветствовать ваше императорское высочество в России, — встретил меня на гатчинском вокзале вездесущий шеф РТА.

— Благодарю, — кивнул я, после чего негромко поинтересовался у Трубникова. — Что-нибудь случилось?

— Ну что вы, Константин Николаевич, слава Богу, все благополучно. Случаются, конечно, мелкие неурядицы…

— Насколько мелкие?

— Вот, — протянул он мне свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», на первой полосе которых было выведено крупными буквами — «Правительство готовится снизить ввозные пошлины!»

Удар был, что называется, ниже пояса. Пока я в Копенгагене, Париже и, будь он неладен, на острове Уайт отбивался от попыток навязать России «свободный рынок», европейские партнеры обошли меня с другой стороны…

Не могу сказать, что хорошо разбираюсь в экономике, но одно знаю точно. Низкие тарифы только на первый взгляд выглядят привлекательно и позволяют снизить цены. Стоит их ввести, как начнет загибаться наша и без того чахлая промышленность, к несчастью, пока еще не способная на равных конкурировать с европейской, после чего разом уменьшатся поступления налогов в казну. А также вырастет за счет потерявших место фабрично-заводских рабочих и разорившихся кустарей безработица и так далее и тому подобное…

Взять хотя бы цены на паровые механизмы для наших кораблей. Перед войной мы закупали их в Голландии на заводе «Рентгена» для фрегатов «Храбрый» и «Отважный» по 312 рублей за одну силу. В Англии у завода «Нейпира» в среднем по 307 рублей за силу, а вот в России пока ценник куда выше. «Берд» просит 520 ₽, «Нобель» 440 ₽, «Фуллон» 429 ₽, и только Путилов умудрился производить машины для канонерок в 300 рублей за силу. Открой рынок, и все наше двигателестроение загнется к едрене фене сразу… Вот и думай, где сэкономить, а где лучше не трогать.

— И чья же это идея?

— Министра финансов, конечно, — развел руками тот.

Петр Федорович Брок оказался на столь важном посту довольно-таки случайно, после смерти своего предшественника Вронченко, и во многом проводил его политику. Когда же началась война, откровенно растерялся и не нашел ничего лучшего, как форсировать выпуск ничем не обеспеченных кредитных билетов, запустив процессы инфляции.

Нет, он старался. Сумел разместить через банкирский дом Штиглица заем в Амстердаме и Гамбурге на 50 миллионов рублей под 5 % годовых, правда, получила казна только 45 миллионов, остальное съела доля финансистов. Брал он деньги и в казенных банках, куда народ за неимением альтернатив нес свои кровные сбережения. Но этих денег не хватило, и печатный станок врубили на полную.

И вот теперь, когда Османская контрибуция (которую, впрочем, еще нужно было получить) могла бы если не оздоровить, то хотя бы существенно поправить наши дела, вдруг решил понизить тарифы. В принципе, схема понятна. Русское правительство во всеуслышание объявило о намерении строительства железных дорог, парового флота и других, как говорят в будущем, инфраструктурных проектов.

Низкие тарифы позволят иностранцам раз за разом выигрывать тендеры, в связи с чем с таким трудом добытое турецкое золото благополучно утечет из России. Да и не только оно. Есть, конечно, и обратная сторона. Если бездумно защищать «отечественного производителя», можно получить нечто вроде АвтоВАЗа на 120 лет раньше…

— Вот черт! — невольно вырвалось у меня.

Министра нужно было менять и как можно скорее. Вопрос только на кого? Раньше моим протеже считался Михаил Христофорович Рейтерн, весьма хорошо показавший себя в продвижении эмеритальных касс для офицеров флота. Проблема была лишь в том, что он хоть и дельный финансист, но еще больший сторонник «Свободного рынка».

— В снижении тарифов есть и положительные стороны, — нейтральным голосом заметил Головнин, бывший однокашником Рейтерна по Царскосельскому лицею. — Потребные нам для постройки кораблей механизмы обойдутся много дешевле…

— А то, что отрицательное сальдо торгового баланса с гарантией будет выкачивать из империи золото и тем способствовать дальнейшей инфляции, ты учел? — огрызнулся я, но потом устало махнул рукой. — Ладно, что теперь об этом толковать. Поехали домой…

Мраморный дворец встретил нас суетой. Расслабившиеся за время моего отсутствия слуги бегали как наскипидаренные, пытаясь быстро привести в порядок покои и детскую. Я же приказал для начала приготовить мне ванну. По-хорошему, конечно, чтобы смыть с себя грязь далеких странствий, следовало сходить в баню, с сухим паром, вениками и последующим массажем.

Но после такого мероприятия, как говорил великий Суворов — портки продай, а чарку выпей! Мне же для визита к брату требовалась свежая голова, поэтому пришлось ограничиться чугунной лоханью, в которую радующийся нашему возвращению Кузьмич то и дело подливал ковшиком горячую воду.