Сталь и Кровь (СИ) - Оченков Иван Валерьевич - Страница 53

Скандал вышел просто эпический. Мировая пресса смаковала подробности. Мы не поленились задокументировать происходившее, сделав после бойни ряд фотографий арестованных матросов. Больше всего возмущались англичане тому, что их великий и непобедимый до недавних пор флот ничего не смог сделать с бунтом каких-то варваров-египтян. И всякий раз разговоры заканчивались одинаково.

«Этот клятый Черный принц! Эти клятые русские броненосцы!»

[1] Муссаид — адъютант (араб.)

[2] Нарбут Федор Федорович — герой Крымской и Кавказской войн, будущий контр-адмирал, служил на «Цесаревиче» в чине лейтенанта в 1858 по 1859 годы.

[3] Арабский аналог русской поговорки — «Твои бы слова, да Богу в уши»

Глава 22

Петербург встретил меня сухо. На сей раз не было ни манифестаций, ни восторженных толп, ни экзальтированных дам с букетами. Не было даже обычного в таких случаях почетного караула с оркестром от гвардейского флотского экипажа. Впрочем, тут я сам виноват, поскольку запретил сообщать о моем приезде телеграммой. Все дело было в том, что я несколько устал от всеобщего внимания и приключений. Хотелось тишины, спокойствия и… хоть немного времени на устройство личной жизни!

Мраморный дворец за время моего отсутствия почти не изменился. Почти — потому что слуги после кончины Александры Иосифовны и отъезда хозяина немного расслабились и… я впервые с момента появления увидел здесь пыль.

— Ваше императорское высочество? — изумленно посмотрел на меня старый камердинер. — А мы вас не ждали.

— Да уж вижу.

— Не угодно ли отобедать с дороги?

— Угодно! А еще мне угодно принять ванну и переодеться.

— Сию секунду будет устроено, — кивнул Кузьмич и отправился раздавать распоряжения.

Впрочем, во дворце уже и так царила суета, наведенная вернувшимися вместе со мной приближенными и охраной. Так что уже через час с небольшим мое пристанище перестало напоминать заброшенный музей, а его хозяин был чист, побрит и переодет во все свежее.

— Минутку внимания, господа, — обратился я к разделившим со мной трапезу офицерам. — Вояж наш благополучно окончен, с чем вас всех и поздравляю! Если кому-то требуется время для устройства личных дел, считайте, оно у вас появилось. Две недели отпуска всем желающим. Понимаю, что не так много, как хотелось бы, но… как говорится, с паршивой… то есть я хотел сказать, чем богаты!

Переждав смешки товарищей, я кивнул слуге, в руках которого тут же появился серебряный поднос со стопкой конвертов.

— Это тоже вам. Нечто вроде наградных за отличную службу. Я знаю, что так не принято, но прошу не отказываться.

— Такое впечатление, что ваше императорское высочество желает попрощаться? — настороженно посмотрел на меня адъютант.

— Черта с два, мон шер. Так просто вы все от меня не отделаетесь. Но все мы люди-человеки и нуждаемся в личном времени и пространстве, а также возможности все это организовать. Поэтому берите деньги и отправляйтесь по своим делам. Расплатитесь с долгами, если у кого есть, сделайте подарки близким, в конце концов, прокутите в обществе прекрасных женщин, почему бы и нет?

— А вы как же? — осторожно держа в мозолистых ладонях конверт из веленевой бумаги, спросил Воробьев.

— Я, дорогой мой, собираюсь заняться делами, в которых совершенно точно обойдусь без твоей помощи.

— Да я не об этом, — смутился прапорщик. — Просто как же без охраны…

— Не переживай, братец. Мы ведь теперь дома, так что ничего со мной не случится. Да и я тебя не навсегда отпускаю… или ты задумал в отставку подать?

— Никак нет!

— Ну и ладно. А теперь давайте выпьем за успех нашего, как оказалось, вовсе не безнадежного дела!

Дожидавшийся своего часа мундшенк подал охлажденного шампанского, которое мы все с удовольствием выпили. Ну, кроме может быть Воробьева, который будучи человеком простых нравов всем напиткам предпочитал полугар. [1]

Распрощавшись с товарищами, я хотел было уже отправиться дальше, как вдруг доложили, что в приемной меня ожидает министр просвещения Головнин.

— Здравствуй, Александр Васильевич, — радушно встретил я его, не без любопытства разглядывая его худощавую фигуру, затянутую в придворный полукафтан с лентой и звездой святого Станислава на груди. — Какими судьбами?

— Говоря по чести, Константин Николаевич, — случайно. Заезжал по одному делу в Адмиралтейство и узнал, что вы сделали нам всем сюрприз своим неожиданным появлением.

— Надеюсь, сюрприз не слишком неприятный?

— За всех говорить не буду, — дипломатично отозвался мой бывший секретарь, — но я очень рад вас видеть!

— Что нового в столице?

— Да, собственно, ничего. Большая часть общества все еще на дачах или курортах. Государь с двором в Царском селе.

— Погоди-ка, — насторожился я. — Это значит…

— Графиня Стенбок-Фермор с семьей в отъезде, — правильно понял так и не заданный вопрос Головнин. — В городе только мы, несчастные чиновники, вынужденные тянуть государеву лямку.

— Полно прибедняться, — засмеялся я, чтобы скрыть досаду. — Лямку он тянет… Геракл.

— На его подвиги моя незаметная работа, пожалуй, не тянет, — согласился мой бывший секретарь, — но…

— Но что-то героическое в ней есть?

— Точно так-с.

— А у тебя в министерстве как?

— Готовим новый Университетский устав.

— Хорошее дело! И как продвигается?

— Трудно-с. Студенты и наиболее прогрессивно мыслящие профессора желают большей независимости…

— И финансирования, — ухмыльнулся я.

— А как же иначе?

— Не обращай внимания, это я так, о своем. И до чего договорились?

— Да пока ни до чего. Барон Корф в одну сторону тянет, фон Брадке в другую, князь Щербатов с Кавелиным хотят вообще чего-то невероятного.

— А ты?

— Я со своей стороны полагаю, было бы правильным послать проект будущего устава ведущим европейским профессорам для ознакомления и, если таковая воспоследует, критики. Но для этого его сначала надобно утвердить, а тут…

— Понятно.

— Вы, впрочем, не извольте беспокоиться. С этим мы справимся…

— А насчет чего беспокоиться стоит? — правильно понял я его.

— Знаете, — помялся министр. — Это очень хорошо, что вы вернулись без лишнего шума.

— Объяснись.

— Как бы это помягче все выразить-то… Все дело в том, что ваши внешнеполитические успехи немного утомили высшее общество. Да-с. Многие опасаются, что ваша чрезмерная, по их словам, разумеется, активность может привести к новой большой войне, которая никому не нужна.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что нам нужно сосредоточиться на внутренних проблемах. То, что у Российского флота появилась стоянка на Сицилии, безусловно, хорошо. Но вот то, что вы оставили, хоть и на время, председательство в Крестьянском комитете, плохо-с! Консерваторы всячески затягивают обсуждения. Собственно говоря, с момента вашего отъезда так ни одного и не случилось. Все постоянно заняты, а государь… я опасаюсь, что он мог потерять интерес к реформе.

— Вот значит, как… Благодарю за откровенность.

Расставшись с Головниным, я отправился в Царское Село. Можно было, конечно, вызвать экипаж из дворцовой конюшни, но я предпочел нанять лихача. Не узнавший меня извозчик запросил всего два рубля и мигом доставил меня к вокзалу, успев к вечернему поезду.

— Добавить бы, ваше благородие? — больше по привычке попросил он, очевидно не ожидая особой щедрости от обычного офицера в скромном белом полотнянике без эполет с единственным орденом святого Георгия на груди.

— Бог подаст, — хмыкнул я, залезая в портмоне.

Увы, самыми малыми купюрами в моем кошельке оказались несколько 100 рублевых кредитных билетов образца 1843 года с личной подписью тогдашнего директора Халчиского. Кстати, никакого портрета Екатерины на них нет, очевидно, эта традиция появится позже. [2] К счастью, в маленьком отделении лежало несколько лобанчиков [3], которыми выплачивалось жалованье и неведомо как застрявший в отделении для мелочи платиновый трехрублевик. Вот им и расплатился.