Сталь и Кровь (СИ) - Оченков Иван Валерьевич - Страница 60

Мнения семьи по поводу этого брака разделились. Моя мать — вдовствующая императрица, а соответственно и будущая свекровь Александра Федоровна — проявила свой прусский характер и высказалась категорически против. Младшая из моих сестер — принцесса Вюртембергская Ольга Николаевна — ее поддержала.

А вот тетка — великая княгиня Елена Павловна, напротив, сказала, что будет только рада, если хоть кто-нибудь в нашей семье женится по любви. Также на мою сторону встала и старшая из сестер вдовствующая герцогиня Лейхтенбергская Мария Николаевна. После ее тайного венчания с графом Григорием Александровичем Строгановым в 1853 году было бы странно ожидать иного.

С братьями было немного проще. Александр не только согласился присутствовать на свадьбе, но и уговорил прийти с собой Мари. А это оказалось совсем не просто, ибо императрица хоть и не возражала против нашего союза как такового, вовсе не желала, чтобы Стася получила титул великой княгини. Что, принимая во внимание ее собственное происхождение, было несколько странно.[1] Мишка, напротив, полностью меня поддержал и высказал непременное желание стать нашим шафером на венчании.

Я же, пока дворцовое ведомство готовилось к свадьбе, разрывался между крестьянским комитетом и собственным министерством. Поскольку дел накопилось множество, а часов в сутках оставалось по-прежнему двадцать четыре. А ведь есть еще и светская жизнь, которую тоже никак нельзя отменять.

— Константин, — мягко улыбнулась Елена Павловна, протягивая руку для поцелуя. — Вы меня совсем забыли!

— Простите, ma tante [2], но всякий, кто видел вас хоть раз, забыть уже никогда не сможет…

— Бог мой, такой герой и такой неуклюжий льстец, — легонько ударила меня по руке веером тетка. — Оставь комплименты для своей будущей жены. Я же хотела видеть тебя совсем для другого.

Вдова горячо любимого дяди Михаила Павловича была не просто членом семьи. В ее салоне частенько собирались представители интеллектуальной элиты империи. Профессора и ученые, писатели и поэты, артисты и музыканты, а вместе с ними сановные персоны: генералы, сенаторы и министры. Здесь совершенно свободно обсуждались проекты реформ, необходимость освобождения крестьян, отмены цензуры и других преобразований. В общем, если мы с Александром были, если можно так выразиться, мозгом предстоящей модернизации страны, то Елена Павловна без сомнения была её душой! Поэтому мы ее очень ценили.

— Почтительно внимаю.

— Костя, брось дурачиться! Мне нужно тебя предостеречь.

— От чего же?

— Тебе угрожает опасность!

— Елена Павловна, вы говорите загадками…

— Хорошо, я скажу прямо. Всем известно, что ты самый главный сторонник освобождения крестьян.

— Только если после вас…

— Вот уж ничуть! Наше с тобой значение просто невозможно сравнивать. Если меня воспринимают как чудаковатую барыню, занимающуюся от скуки благотворительностью, то ты глава партии реформаторов. Сторонник самого либерального проекта из возможных. Поэтому именно тебя ненавидят и боятся!

— Ну это, положим, не новость…

— Костя, ты просто не представляешь, что о тебе говорят в великосветских салонах.

— И что же?

— Что ты тянешь благородное сословие на плаху, что окружил себя моряками, которые ничем не лучше турецких башибузуков, что желаешь погибели России.

— Детей хоть не ем?

— Пока нет, но дай срок, дойдет и до этого.

— Пусть болтают!

— А вот тут ты ошибаешься. Они не только болтают, но готовы действовать.

— Простите, а вам это откуда известно?

— Мой салон, — один из самых модных в столице! — пожала плечами великая княгиня. — Здесь бывают самые разные люди, которые не всегда умеет держать язык за зубами, а я умею слушать.

— Какое прекрасное качество.

— Перестань насмехаться, несносный мальчишка! Ты не понимаешь, как могут быть опасны эти люди.

— Полно, тетя, видел я карликов и покрупнее.

— Не будь самонадеян. Тебя уже пытались убить, причем разными способами. Значит, в следующий раз они придумают что-то другое.

— Например?

— Ты помнишь князя Петра Владимировича Долгорукого? Он был еще замешан в…

— В истории с дуэлью? Конечно, помню. Пустой и мерзкий человечишка!

— Мерзкий, да. Пустой… боюсь, ты его недооцениваешь.

— Да что он может, разве что распустить какую-нибудь сплетню…

— О, нет. Если бы он принялся злословить на твой счет, я бы нисколько не удивилась, но в том-то и дело, что он на все лады расхваливает тебя.

— Ты, верно, шутишь?

— И не думала. До меня дошли слухи, что он часто бывает в компаниях молодых офицеров и на все лады повторяет, что ты был бы куда лучшим царем, нежели твой брат! И тогда я подумала, с чего бы ему быть твоим поклонником?

— Он с ума сошел?

— О нет. Боюсь, что он в своем уме.

— Но зачем?

— Затем, что многие безусые юнцы бросились это повторять! А теперь подумай, каково это будет услышать Александру?

— Он никогда не поверит!

— Саша прекрасный и добрый человек, но если ему будут напоминать об этом десять раз на дню, а ты можешь мне поверить, что все так и будет…

— Ладно, тетя. Обещаю, что займусь этим.

— Вот и хорошо, а сейчас извини. Вечер только начался, и мне самое время уделить немного внимания остальным гостям.

Но как только я покинул Михайловский дворец, ко мне явился другой старый знакомый — светлейший князь Меншиков.

— Ваше императорское высочество, — изобразил он легкий поклон.

— Какими судьбами, князь?

— Дела потребовали моего присутствия в столице, — неопределенно пожал тот плечами. — И я счел своим долгом нанести вам визит.

— Спасибо, что не забываешь, — усмехнулся я, после чего внимательно посмотрел на старого прохиндея. — Что-нибудь случилось?

— Пока нет, но вполне может произойти.

— Ты в первопрестольной взял привычку изъясняться загадками?

— Константин Николаевич, — попытался изобразить доверительный тон светлейший. — Вы верно помните, что московское дворянство составляет одну из самых консервативных партий в России?

— Еще бы.

— И как, вы думаете, оно реагирует на слухи о предстоящих реформах?

— Александр Сергеевич, ты если хочешь что-то сказать, то говори прямо, а не виляй, как маркитантская лодка в Неаполе.

— Как вам будет угодно, — поджал губы бывший морской министр. — Эти господа недовольны и готовы на крайние меры. Пока что мне с большим трудом удается удерживать их от опрометчивых поступков, но…

— Они составили заговор?

— Пока нет, но ситуация может измениться. Они ждут визита государя в Москву, чтобы выразить ему свои чувства. В самых верноподданнических выражениях, разумеется. Но если он не прислушается…

— Конкретное что-нибудь есть?

— Позвольте презентовать вам один документ. Это, некоторым образом, расшифровка стенограммы одного приватного разговора между весьма влиятельными людьми. Поверьте, раздобыть ее было совсем не просто…

— Ну, давай…

— Хочу сразу предупредить, — заторопился князь, — что в целях сохранения тайны имена участников разговора скрыты буквами.

— Конспигация? — сграссировал я на манер еще не родившегося политического деятеля, но мой собеседник, разумеется, не смог оценить иронии.

— Она самая, ваше высочество. А потому прошу сохранить нашу встречу в тайне.

В отличие от обычных документов, с коими мне постоянно приходилось иметь дело, эти листы были написаны на обычной (не гербовой) бумаге, убористым почерком без излишних завитушек, которыми любят украшать свою работу переписчики в присутствиях.

N: — Господа, да неужто мы стерпим такое надругательство над освященными столетиями вольностями и правами благородного сословия? Нашим родам тысяча лет, мы ведем происхождение от Рюрика, Гедемина и великих бояр времен Даниила Александровича Московского. Кто такие Романовы-Гольштейны перед нами?

— Даже так? — иронически посмотрел я на князя, ведущего свой род от торговавшего в юности пирогами денщика моего прапрадеда.