Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 21

— Сам хренью маешься, и ребёнка ещё учишь ерунде всякой! — неприязненно говорила она. — Ну чего ты молчишь опять, Петелин⁈

А я молчал. И молча делал так, как считал нужным. Потому что не видел смысла в объяснении одного и того же больше трёх раз. То, что я делал, обеспечивало всем необходимым меня и мою семью. И не только необходимым. Наверное, это было как-то неправильно. Но тогда я почему-то не думал об этом. Зря, как выяснилось.

Вид мой, когда я обходил очищенное от снега подворье с фонарём, наверное, насторожил бы санитаров. Но их, на удачу, рядом не оказалось. Потому что увидь они в глухой заброшенной вымершей деревне человека в камуфляже, задумчиво бродившего по тёмному двору, оглядывавшего придирчиво каждую непонятную фигню, любую доску, железку или верёвку, и вносившего данные в общую тетрадку в клеточку — точно приняли бы.

Зато когда ближе к вечеру с неба повалил крупными хлопьями снег, я не расстроился. Достал из-за лавки за курятником кусок старого брезента, сухой и потрескавшийся, но на удивление не ломавшийся и не крошившийся в руках, приставил к задней стене двора лесенку, что висела на стене внутри. И расстелил брезент над прорехой, где провалились внутрь доски и дранка. А по краям придавил его ржавыми прутьями толстой арматуры, найденной слева от ящика, в котором в детстве, кажется, хранили какой-то инвентарь. Из всего деревенского бывшего богатства, которое вспоминалось, осталась только рассохшаяся кувалда, слетевший с топорища топор, вилы с погнутым левым зубом и серп. И всё ржавое до невозможности. А, ещё лопатка, её я тоже помнил. Маленькая, я с ней помогал маме на грядках. Штык её проржавел насквозь, до дыр, а черенок превратился в труху. Эти сорок лет забвения привели в негодность многое. Так что мне ещё, как выяснилось, очень и очень повезло. Это радовало.

Инвентаризация показала, что жениться мне рано. Ни лошади, ни плуга, ни запасов в кладовых. Голодранец, а не жених. Такими шуточными мыслями я, кажется, отгонял прочь другие, нешуточные. И ужинать сел совсем по-тёмному, закончив все намеченные дела и сделав чуть поверх исходного списка. Например, оторвал ржавым гвоздодёром так бесившие доски снаружи окон. Вернув дому вид относительно жилой. Хотя нет, скорее пока просто обитаемый.

На печке таял в медном тазу снег. Маленькому Мише таз казался огромным, а запасы малинового варенья, которое варила в нём мама — нескончаемыми. Хорошо быть маленьким. Хорошо было быть маленьким.

Когда снег растаял, выяснилось, что таз тоже дырявый, как и вчерашний чайник. Каким образом и кто ухитрился пробить дыру в нём, я не имел ни малейшего представления. А к отгоняемым мыслям добавились те, что в определённых кругах посуда с нарушенной целостностью считалась очень плохим знаком. Вёдра, найденные на дворе, в этом контексте выглядели уж и вовсе угрожающе. Кадушек и прочих лоханок я не нашёл, они рассохлись совсем и превратились в груду отёсанных реек. Собирать из них готовые изделия я не умел, всё-таки Петелин, а не Бондаренко. Могло найтись что-то, пригодное для хранения воды, в бане, но до неё я сегодня не добрался. Во-первых, и тут, дома и на дворе, дел хватало. А во-вторых, выходя на улицу я прямо загривком чуял чужой взгляд. Вроде бы не злой и не опасный, но вот уж очень сильно чужой.

Будто на меня, копошившегося в снегу с лесенкой и гвоздодёром, внимательно, не мигая, смотрели через прогон ярко-жёлтые глаза Кащея.

Глава 10

Продолжаем жить

Засыпать было страшно, если уж самому себе не врать. Вчерашний сон и тем более пробуждение как-то ненавязчиво напомнили о том, что в раннем детстве у меня диагностировали какую-то неполную блокаду какой-то из ножек какого-то пучка в сердце. Я тогда этого не запомнил особо, но про порок сердца понял. И, задрав голову и сделав встревоженное лицо, на котором половину занимали искренние и честные напуганные глаза, спросил у мамы:

— Мама, я что, порочный?

В книгах, которые я читал, такая характеристика героев не поощрялась. Не вполне представляя, что именно она означала, быть таким как-то не хотелось.

Мама рассмеялась, потрепав меня по волосам. А дома рассказала папе. Тот хохотал так, что фужеры в серванте звенели. А потом объяснил мне, и даже на листочке нарисовал, как устроено сердце, и как по нему ходит кровь из одной части в другую. И успокоил, что неполная блокада правой ножки пучка Гиса — это не страшно. У него, вроде как, тоже был такой диагноз, но ни в армии служить, ни работать, ни жениться это не мешало. Папа умел успокаивать. Листок тот, на котором было скорее начерчено, чем нарисовано человеческое сердце, лежал сейчас в сейфе, на Чайковского, 44. А образ с него навечно отпечатался в моей памяти. Как и многое другое.

Но засыпать от этого легче не было.

Я перетащил спальник на кровать родителей, на сетку, с которой счистил железной щёткой ржавчину. При этом со щётки ржавчины насыпалось едва ли не больше, чем с сетки. И жёстких проволочных зубов, которые пришлось долго выметать перевязанным заново веником-голиком, найденным в сенях. А потом тряпкой выметать то, что осталось от веника. Всё сыпалось, за что ни возьмись. Но об этом думать тоже не хотелось.

Сперва хотел было постелить в горенке, на своей кровати. Но она предсказуемо оказалась мала. Петля вырос. Мишуткина кроватка не подходила никак.

На одеяле из фольги, на спальнике, модном и каком-то супер-пуперском, лежать было удобно. При малейшем движении сетка шуршала и покачивалась, убаюкивая. Но сон не шёл. Зато пёрли одна за другой мысли.

Смс-ки, приходившие время от времени на старую Нокию, написанные так, что прочитать их смогли бы, наверное, только мои ровесники, не были тревожными. Это могло означать… да что угодно, в принципе. Или то, что меня никто не ищет. Или то, что враг, как и я, затаился. Гадать я не любил никогда, поэтому привычно оперировал фактами. И сообщению «2, 3, 5 done. 7ya ok» порадовался. Приняв его, как: «задания №2, 3 и 5 выполнены. С семьёй все в порядке». Означало это, что у Пети-сына всё хорошо, что за Откатами, большим и маленьким, наблюдают внимательно, и что на могилах родителей после снегопада приберутся. Немного тревожили задания №1 и 4, но для их выполнения пары суток не хватило бы никому, даже тем, кому я их поручил.

Уснул, составляя в очередной раз в голове список того, что нужно будет купить и привезти завтра из Бежецка. Где-то между керосином, уайт-спиритом и гвоздями-соткой.

Проснулся, удивив себя самого, штатно. Ночь прошла мгновенно, как бывало в детстве и в юности, когда за день набегаешься так, что приходишь домой с языком на плече, и засыпаешь, ещё не опустив голову на подушку. А потом открываешь глаза, бодрый, отдохнувший и полный сил для того, чтобы рвануть в новый день. С годами так выходило всё реже, к сожалению. Как шутил один мой друг, после тридцати мальчиков снимают с гарантии. То есть, перешагнув тридцатилетний рубеж, надо помнить, что межсервисные интервалы сокращаются, обслуживание становится дороже и чаще. И изготовители претензий, скорее всего, уже не примут. Да и предъявлять им претензии — неблагодарное хамство, что живым, что покойным. Шутка оказалась не смешной, потому что слишком уж жизненной. И не работала только в отношении тех, кто до этой отметки пробега не доехал, свернув под землю раньше.

Лёжа разглядывал доски потолка. Крепкие, плотно подогнанные, пережившие столько лет, но по-прежнему хранившие тепло, неожиданно нагрянувшее в старый дом. И не мог определиться, рад я тому, что проснулся в том же самом времени, в каком заснул, или опечален тем, что не довелось ещё раз посмотреть и обнять родителей.

Как и всегда в таких случаях, нужно было переключиться на что-то реальное. Гонять кукушку вокруг да около всяких гипотез, допущений и условностей можно долго. Но рано или поздно вольная птица непременно улетит. И тогда либо рак на горе свистнет, либо фляга, как Кирюха-покойник говорил. Поэтому к бытию надо подходить проще, а на вещи или смотреть ширше, или не смотреть вовсе. Чего на них смотреть-то, на вещи? Ими пользоваться надо. Или сделать так, чтобы было, чем пользоваться, как в моём случае.