Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 22

За завтраком, сытным, но невкусным, как любые, наверное, индивидуальные рационы питания, подумал, что в посёлок ехать пока рано. Старая привычка говорила: сперва нужно сделать всё, что можешь, самостоятельно. Потом ещё немного. И только тогда или просить помощи, или закупать недостающее.

Это моё свойство в начале семейной жизни исключительно раздражало Алину. Но тогда она худо-бедно принимала его, понимая, что если отдать деньги, которых и без того всегда не хватало, чужим людям, то своим, то есть ей, ничего не останется. Поэтому просто гундела тихонько, что плитка в ванной приклеена кривовато, что скалка неудобная, что чайник старый. Плитку положил, как смог, каюсь. Первый блин был, первый опыт. Для дебютанта — отлично, как по мне. Мы когда с квартиры съезжали, кафель только что вслух вслед не обещал, что ещё нас переживёт, и от стены оторвётся только вместе с бетонной плитой. Скалку я выстругал сам. Не на станке выточил, а так, топором и ножиком, а потом шкуркой. Мне она казалась удобной вполне. Чайник был старым, да. Без свистка даже. С крышкой, эмалированный, со сколами в двух местах. Но, как по мне, самоотключающиеся электрические чайники и даже их предки со свистком — это предвестники повальной эпидемии Альцгеймера. Тренировать надо мозг, заботиться, а не хренотой всякой из телевизора мазать. Поставил чайник — за временем следи. Не можешь следить — так воду пей, холодную. Она тоже полезная.

Когда с деньгами стало попроще, жена развернулась во всю ширь, как баян на свадьбе. Костерила меня жлобом, бомжом и совком. Имея последние айфоны, английские машины, раз в три года новые, и прочие преимущества жирных двухтысячных. Или тучных? Не помню, как их потом стали называть, не отслеживал. И тогда тоже не отслеживал, как было модно называть те или иные вещи и явления. Отслеживал рынок, на котором работал. Он был турбулентным, кажется, ещё до того, как само это слово выдумали. И эта тверская турбулентность, я знал точно, могла в любой момент из воздушной ямы отправить прямиком в обычную, земляную, метр на два, с глубиной залегания от полутора до двух двадцати. А что у баб бывают запросы — ну так это не секрет. Небо синее, вода мокрая, у баб запросы…

Об этом думал как-то отстранённо, фоново, пока тянул за собой в петле паракорда из леса через поле десяток оглобель-шестов разного диаметра и длины. Их должно было с запасом хватить на то, чтобы перекрыть упавший участок крыши над подворьем, и на черенки для инвентаря остаться. Додумывал и потом, когда щепал дранку из сухих до звона полешек, размеренно постукивая по ножу, который держал в левой руке, «головой» от кувалды, которую поднимал и опускал правой. Время от времени меняя руки, когда тяжеленная железяка «отматывала» мышцы. Тоже профилактика Альцгеймера, кстати.

Мелкие гвозди в глубокой эмалированной миске проржавели в труху вместе с ней. Но в углу был здоровый кусок гудрона, который я сварил, а скорее пожарил, на самодельной «сковородке» из оцинковки, которую выгнул сам найденными клещами с изогнутыми губками. Или носиком — не знаю, как правильно у них называется то, что не ручки. Обмазал уложенные и прибитые жерди, настелил сверху дранки, залил остатками гудрона. Обмазался и сам, конечно. Но вышло вполне по-моему: страшненько, кривенько, косенько, но намертво. Воду не пропустит точно, и снегу выдержит, сколько не намети. Хорошие стропила оказались, не прогнили: когда обухом постукивал, аж звенели. Будто старый дом пел на радостях, приветствуя хозяина. От этого на душе становилось как-то теплее, и отходили мысли обо всех на свете айфонах и запросах всех на свете баб.

До бани добрался только к вечеру, размышляя о том, что в деревне жить очень хорошо. Воздух свежий, тишина, дел по горло всегда — некогда обо всякой ерунде думать. За малым, как водится, дело: обеспечить, как любила говорить Алина, пассивный доход, чтоб перекрывал все потребности. Только она говорила, а обеспечивал я. И никак не мог, потому что пассивный доход не справлялся с её активными потребностями, которые росли как-то уж вовсе непропорционально.

В бане нашлись какие-то давно забытые и истлевшие тряпки, относительно целые куски из которых запасливый я отложил отдельно. Три кадки, которые тоже превратились в несобираемый пазл. И развалившаяся каменка. Повезло, что труба рассыпалась неожиданно удачно, перекрыв кирпичами отверстие в скате крыши, будто старая баня решила, что она — подводная лодка: задраила все люки и ушла в автономку. Или, скорее, залегла на дно. Но в итоге получалось, что к списку необходимого для закупки в посёлке добавлялась шамотная глина, кирпичи, цемент… И, скорее всего, печник. Потому что крышу перекрыть — это одно, а вот дымоход сладить — совершенно другое. И риски несоизмеримые. Провалится или протечёт кровля над курятником — да и пёс бы с ней. А вот угореть в бане не было ни малейшего желания. По-другому мы в юности по баням угорали, не в прямом смысле. Так что тут был тот самый случай, когда не надо было выделываться и экономить. Надо было звать специально обученных людей. А до этого подумать, где и как мыться.

Вечером, доедая предпоследнюю пайку, я делал то, что получалось с детства лучше всего. Два дела одновременно. Ел и думал. Рядом лежал финальный список покупок, где буквально только что стёркой убрал одно число и поменял на другое. Думая о том, что в других краях нашей необъятной Родины точно так же жили точно такие же люди, а вот стёрку называли резинкой или ластиком. Прыжок в воду «рыбкой» назвали «щучкой». Это было менее известно, чем отличия бордюров от поребриков, конечно.

Где-то за этими филологическими упражнениями пряталась картинка того, как после посещения бани первый в жизни раз вышедший из неё грязнее, чем был, когда заходил, я пошёл за калитку. Потому что Кащей Кащеем, конечно, но у соседа были проблемы с ногой. Мало ли, что за столько времени могло случиться? Не дело бросать человека в беде. О том, что в определении этом не было никакой уверенности, думать тоже избегал.

Вчерашний снегопад затянул мои следы почти полностью. Тропку, по какой катились из леса саночки к пятому дому слева, спрятал вовсе. Я отгрёб Бутексами снег от калитки. Удивляясь тому, что он был мягким и пушистым, будто не приминали его вчера ни ноги, ни полозья. И в палисаднике снег лежал ровно, без намёка на тропку к крылечку и мимо него к подворью, слева. Я остановился, не веря глазам. Белый пух лежал вольно, от забора до забора. Хотя заборов как таковых вокруг участка и не было. Слева стояла ёлка. А справа — осина. И оба этих дерева очень неожиданно смотрелись посреди деревни. Зато в контексте намёков Вселенной о конечности бытия — очень гармонично.

Я дошёл до крылечка. Заметённого снегом. До дверной ручки и ушек. В которых висел замок.

Настоящий, амбарный, ржавый, почти с голову размером, старинная вещь. Смотрелся он неожиданно, но тоже как-то очень к месту. До двери на подворье шёл ещё медленнее. Там и снегу с крыши намело больше, и уверенности в том, что я правильно сделал, что сюда сунулся, осталось меньше. Обошёл дом по кругу. Каждая из дверей-влазней была закрыта. Окна забиты досками крест-накрест. Досками, которых точно не было тогда, когда я разгружал тут сани с хворостом, и в которых виднелись шляпки гвоздей. Тоже ржавые. Дверка позади дома была подпёрта странной гнутой палкой, наполовину вмороженной в сползший с края кровли снег. Не тем ли самым батожком, на который опирался сосед, залезая и слезая с саночек? Прислонить его, закрывая дверь изнутри, было невозможно физически, биологически, технически и как угодно ещё. Следов вокруг дома не было, ни человечьих, ни кошачьих, никаких. Окна, где стёкла виднелись из-под перекрестья горбылей, были покрыты льдом и инеем так, будто печь в этом году ещё не топили ни разу. Этот дом не выглядел ни жилым, ни обитаемым. Мёртвым — пожалуйста. Заброшенным — сколько угодно.