Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 40

— Ну, какие планы на сегодня? — всё точно так же, как было. Как должно было быть. После первого глотка кофе отец начинал, как в шутку называла это мама, «планёрку».

— Я на рынок собралась, — так же привычно начала она. — Хочу котлет на ужин накрутить, а на обед будет борщ.

— Петь, прокатись с бабушкой, — кивнул я сыну.

— Рому дашь? — только и уточнил он.

— Бери, во дворе стоит, ключ под зеркалом. Только полный не загружай, — это была семейная шутка, очередная. Ясно было, что бабушка вряд ли затарит пикап на все две тонны.

— Да зачем, я и на «Тридцать шестом» спокойно доеду, — привычно начала отказываться от помощи мама.

— Лен, не мешай мальчикам себя хорошо вести. Один о маме заботится, второй бабушке помогает, — с улыбкой проговорил отец из-за чашки, глядя на неё. Точно так же, как двадцать, тридцать и со́рок лет назад. И мама кивнула ему с той же благодарной улыбкой.

— Я на обед, наверное, не успею. Оставьте мне хоть тарелочку борщеца, а то я вас знаю, — шутливо погрозил я пальцем отцу и сыну.

— Сопливых вовремя целуют, штопаный рукав. Не успел на обед — сок пей. Желудочный, — привычно отозвался папа. А мама только прикрыла глаза за его спиной, давая понять, что мой борщ меня дождётся.

— Там проблем нет на службе? — отец прищурился. Когда он так делал, врать ему становилось не только глупо, но и как-то обидно для себя самого, что ли.

— Если на службе нет проблем, значит ты помер, — ответил я его же присказкой. Чудом не дёрнувшись от того, как она непривычно прозвучала.

— Тоже верно. Гляди там, не увлекайся. А у меня три лекции сегодня всего, короткий день. Так что, в отличие от Миши, обед не пропущу, — завершил «планёрку» старший Петелин. Снова старший.

И я не обиделся и не расстроился, что теперь это негласное звание и ответственность были не на мне. Потому что совершенно точно знал — именно на мне они и были. И, перефразируя того француза-лётчика, за тех, кого воскресил, отвечал тоже я.

За стойкой сегодня сидела Вера, одна из руководителей проектов, которых Слава пренебрежительно называл «рэпэ́шницами». Высокая брюнетка с короткой стрижкой, работоспособная до зависти и отвращения коллег. Из других агентств. У нас как-то сложилось так, что никто никому не завидовал, стараясь в то же время работать так, чтобы завидовали ему. Не отказывая другим в помощи. Семейная, как ни странно, атмосфера была у нас. В самом лучшем смысле этого слова. Без карьерных гонок и грызни, без интриг и подсиживаний, свойственных большим игрокам ивент-индустрии. Ну, почти без. Уроды-то в любых семьях, бывает, попадаются. Вон, та же Лиза, что тут, за стойкой, раньше, так скажем, фигурировала. Это работала она так себе, а вот фигурировала — на всю сумму.

— Вер, тебя повысили или унизили, я не пойму? — удивился я, заходя.

— Михаил Петрович, Вы сегодня с утра третий, кто так удачно и неожиданно пошутил, — отозвалась она, строча что-то на клавиатуре, не поднимая на меня глаз.

— Да? Чёрт, старею, становлюсь предсказуемым и теряю былую лёгкость. Попрут меня с рынка за профнепригодность, — неубедительно огорчился я. Вера вскинула-таки голубые глаза и зачастила:

— Я не к тому, что Вы плохо шутите, а к тому, что банда по-прежнему на волне, вот и сходятся мысли у…

— Ну-ну, продолжай? — заинтересованно остановился я у двери своего кабинета.

— У нас! — вывернулась она. И широко улыбнулась, довольная собой.

— Молодец! Пригласи мне Стаса, пожалуйста, и Иваныча — кивнул я. Хотя дядя Саша уже выходил из коридора. Наверняка по камерам меня увидел.

— Ну что, какие новости у нас? — я сидел на подоконнике, прислонившись спиной к широкому откосу, глядя на то, как на манеже ипподрома гарцевали лошади. Или кони, с такого расстояния, наверное, только специалист бы различил.

— Ровно, Миш. Завтра младший Откат полетит с двумя пересадками в края экзотических фруктов и болезней. Папаня, видать, и на билетах решил сэкономить. Или поучить надумал сынулю, хоть и поздно, я думаю, — Иваныч сел в привычное кресло у стола для совещаний и повернулся на нём ко мне. На диване ему с протезом неудобно было, низковато.

— Да? Хорошо. В том смысле, что комбинат, выходит, без его чуткого руководства останется. Глядишь и поработает ещё. Этот бы точно всё запорол, а оставшееся продал, — проговорил я. Глядя на то, как шла, высоко вскидывая передние копыта, красивая гнедая лошадь. Или конь, да.

— К слову о комбинате. Леонидыч переговорить не против. Я бы советовал дня три выждать, да и встретиться. Такие два раза звать не станут, — серьёзно добавил подполковник.

— Три — много. Передай, что послезавтра было бы идеально. Стас, привет. Откат старший в гости вызывает, послезавтра ориентировочно. Набросай мне на листочке, про что было бы кстати с ним поговорить. В контексте того, что они нам немного за шиворот наплевали, а в следующем году внезапно нагрянут выборы. Думаю, Сергей Леонидович будет более склонен к компромиссам, чем обычно.

— Так, — привычно отозвался Стас, и тут же принялся набрасывать пометки на листе. Верхнем из трёх, которые так же привычно вытянул из лотка.

Я глянул на это мельком, оторвавшись наконец от гарцевавших животных на манеже. И подумал о том, что обсессивно-компульсивные расстройства гораздо лучше иных-прочих. Потому что более предсказуемые. Если всё идёт по схемам-планам-ритуалам, то и результат известен заранее. Не то, что всякая эзотерически-маниакально-депрессивная хрень, которую ни самому не понять, ни другим не рассказать. Как геморрой в том старом анекдоте, не болезнь, а чёрт знает что — ни самому посмотреть, ни людям показать.

— Про прабабку удалось чего-то нарыть, дядь Саш? — под шуршание Стасова «Паркера» по бумаге спросил я. Тщательно сохраняя в голосе равнодушие и незаинтересованность.

— Не много пока, Миш. Там под грифами почти всё, — ответил Иваныч. Со значением так ответил.

— До сих пор? — уточнил я.

— Там основная масса — бессрочные. Я таких и не встречал раньше. Но из того, что в доступе, слушай.

Рассказ подполковника отодвинул меня от подоконника и посадил напротив него. Заставив вглядываться и вслушиваться по-старому, по-Петелински, ловить малейшие нюансы мимики и интонации. Помогая формировать картинку. Но напрочь разваливая образ равнодушного и незаинтересованного. Стас отложил ручку. И, кажется, иногда заикался даже молча.

— Авдотья Романовна Круглова, урождённая Гневышева, аттестат об образовании выдан в уездном городе Бежецке. По приезду в Петроград поступила на службу во Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Далее служба в Объединённом государственном политическом управлении при Совнаркоме СССР, спецотдел. Данные о местонахождении в общей сложности на протяжение двадцати пяти лет засекречены. Профиль работы — тоже. Сведения о семейном положении и родственниках — тоже. Если бы не то завещание с квартирой, хрен бы кто связал Круглову и Петелиных. Последние годы жизни провела в Калинине-Твери, работая в должности заместителя начальника бюро судебно-медицинской экспертизы, а после — бюро медико-социальной экспертизы. Пользовалась авторитетом и уважением среди коллег. Получала индивидуальную пенсию. Малообщительна, в быту скромна. Скончалась в девяностом году, в возрасте семидесяти семи лет, если доступные данные верны. Похоронена на Дмитрово-Черкассах. Доклад окончил.

Точку в докладе поставил неожиданно Стасов «Паркер», скатившийся на пол. Грохнувший о паркет так, что вздрогнули мы трое совершенно одинаково. И штатский юрист-заика, и не раз обстрелянный отставной подполковник, и Миха Петля, массовик-затейник, культорг, и, как выяснилось, правнук очень загадочной прабабки.

Всё, что выкатили на-гора́ по новым вводным обе памяти, говорило много путанного, но мало конкретного. И о том, что в Союзе тоже изучали всякую чертовщину, как и немцы в их «Аненербе». Только об этом было очень мало фактов. И о том, что ключевыми фигурами в том странном и страшном спецотделе ОГПУ были Глеб Иванович Бокий и Александр Васильевич Барченко. Недавно делали квест по загадкам и мистике, катали заинтересованных к таинственной «Кольской сверхглубокой шахте». Там по сценарию выходило, что дыру к сердцу планеты начали ковырять как раз по приказу Берии, а ему посоветовал тот самый Бокий. Все гости радостно поверили. Ни один не совместил в уме материалы из раздатки, где было русским по белому написано, что Глеб Иванович был расстрелян в 1937 году, Лаврентий Павлович в 1953 году, а шахту начали бурить в 1970-м. Будто все были совершенно уверены в бессмертии людей с чистыми руками, горячими сердцами и холодными головами.