Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 43

Да, в эпоху перемен жить тревожно. Но многим выгодно. Главное, чтобы потом не нашли. Но когда дела идут в гору — так трудно останавливаться на достигнутом. Поэтому видный северный учёный, писатель, организатор, человек, нашедший на вечных камнях тундры следы древней цивилизации, стал консультантом спецотдела ОГПУ. Считая, наверное, что получил, наконец, ту самую бумажку, окончательную, фактическую, броню. До 1938 года, когда его расстреляли.

Слушая Петю Шкварина, в этом варианте развития событий ставшего майором ФСБ, а не покинутым давно осевшим холмиком на краю погоста, я думал. Хрена ли мне, как водится, ещё оставалось? Да и привык я так, чтоб без предварительной мыслительной работы рта не разевать лишний раз. Жизнь приучила. Это не нынешние времена, когда никто ни с кого почти «за базар» не спрашивает. Вот и развелось знатоков мамкиных в политике, экономике, в истории даже. А вот слова гостя из дома с колоннами, которого я ждал и к разговору с которым готовился заранее, пусть и недолго, узнав от Иваныча про те самые «флажки», очень удачно ложились в историю того интервью. Я тогда ещё, помню, думал, глядя на логотип Главного архива Мурманской области, ГАМО, что неплохо было бы завести канал какого-нибудь вымышленного Главного археологического музея Новгородской или там Нижегородской области. И там выкладывать ролики по альтернативной истории и обсуждать всякие модные загадки прошлого. Кому снимать у меня было, кому сценарии писать — тоже. Видосы были бы такие, что Коламбия Пикчерз позавидовала бы люто. Зарядили бы таргетинг, набрали подписчиков и пошли рекламу собирать. А если бы знающие люди начали возмущаться — ответили им совершенно честно: а вы чего хотели от продукции «ГАМНО рекордс»?

Но как бы то ни было, выходило, что архивный деятель зря иронизировал тогда. И признавался с честными глазами, что документов о Гиперборее и о результатах повторной экспедиции в его запасниках не было. Их там быть и не могло. Они все лежали в других фондах другой области и другого ведомства, не музейного ни разу. И грифы на них сидели те же, могильные, как и на прабабкином деле.

Глава 20

Призраки прошлого

— Вот такие пироги, мужики, — подвёл итог железный гость. Не ставший Какашкой во всех смыслах слова.

Стас покачивал в бокале напиток, к которому так и не притронулся, хоть и чокался с нами, не пропуская. Иваныч тоже чокался, кроме привычного третьего тоста, но по нему не было заметно, что себе он наливал больше прочих, сообразно возрасту, званию и массе. Петя пил равнодушно, как воду. Даже обидно немного делалось за хороший, дорогой продукт. Я же думал о том, что с этими голографическими наслоениями одной памяти на другую имел равные примерно шансы и спиться и чокнуться.

Но эти мысли скользили как-то неявно, фоново, не отвлекая от других. Жалеть себя было некогда. Папа снова был прав.

Бабка оказалась ещё загадочнее, чем представлялась в первый раз, когда мама рассказывала о ней маленькому Мишутке в деревенском доме, не веля ходить к тому, пятому по левой стороне. И куда интереснее, чем после той истории дяди Коли Щуки, которого она зачем-то спасла от верной смерти в злом якутском лагере. И тревожнее, чем вот только что буквально, когда выяснились неожиданные детали её биографии. В особенности запомнившиеся чёткой и ясной подписью, сделанной, кажется, перьевой ручкой с чёрными чернилами или тушью. Свидетельствовавшей о том, что товарищ судмедэксперт Круглова, Авдотья Романовна, сама себя вскрыла. Или скрыла?

Петя спокойно, но скупо, тезисно, рассказывал о заре революции и первых годах становления молодой республики. О формировании линии партии и роли спецслужб в этом важном и нужном деле. И о ярких запоминающихся персонажах, что пытались до поры успешно совмещать образы верных ленинцев и пламенных дзержинцев, приверженность делу большевиков и трудового народа с простым и объяснимым человеческим стремлением к хорошей жизни лично для себя. Фамилии Бокия, того самого Барченко, Блюмкина и Богданова, почему-то все на «Б», звучали над столом. Вызывая внутри протяжное, долгое междометие. И тоже на «Б».

Я вспоминал истории про Яшу Блюмкина, начальника личной охраны Троцкого, который был известен неожиданной для своей национальности тягой к порывистым действиям, насилию и эпатажным поступкам. Кажется, именно про него была та байка, когда в кабинет закинули с улицы бомбу, и она, взорвавшись, разворотила там всё, что можно было. А вслед за взрывом из окна высунулся невредимый иудей и расстрелял бомбистов из нагана. Породив в революционном городе волну жутких и невероятных слухов о том, что красным дьяволам помогает сам Сатана. А на самом деле просто успев нырнуть перед самым взрывом в открытый по счастью сейф.

Были истории и о первом в мире институте переливания крови, который курировал, почему-то, Луначарский. Про Александра Богданова, главу того института, приходившегося просвещённому наркому шурином, ходили по Москве слухи похлеще, чем о графе Дракуле из уже написанного, но не такого популярного тогда романа Брэма Стокера. Вот в такой компании и служила Авдотья Романовна Круглова, урождённая Гневышева, наследница утерянного состояния Бежецких купцов и промышленников-миллионеров. Так и не найденного, к слову, состояния.

Товарищ майор смотрел за моей реакцией пристально, взглядом, положенным по должности и званию. Я взирал на него исподлобья, хмуро, вполне сообразно и моей репутации душнилы, и вновь приоткрывшейся информации, и ситуации в целом. Одинаково, в общем, мы друг на друга смотрели. Без энтузиазма. Потому что ни один из нас не знал, чего ждать от другого, и можно ли ему, тому, другому, доверять. И опыт прожитых лет так же хмуро подсказывал, что нельзя. И мне подсказывал, и Шкварке. Хотя, какой он теперь Шкварка? Тяжёлая огнемётная система он, «Буратино», о каких не так давно вспоминал дядя Саша. Тоже без всякой радости.

— Вот такие пироги, — повторил Петя.

— Интересная история, — вздохнул Иваныч. — Легенды и мифы Древней Греции плачут от зависти. И эти ихние, грецкие конники, которые мало говорили.

— Лак-к-коники, — не выдержал Стас.

— Ну да, я так и сказал, — согласился подполковник. И замолчал. Словно его привычные и извечные жизнелюбие и говорливость внезапно очень устали.

— История познавательная, это точно, — кивнул я. — Принимая во внимание авторитет и реноме твоих коллег, Петь, я даже сомневаться в ней не стану. Хотя очень хочется, конечно, как в том кино воскликнуть: «Брехня-а-а!».

Я скосил глаза к носу, сопроводив реплику ещё и образом знакомого с детства киногероя. Мужики сдержанно посмеялись, даже Стас. Надо было чуть снизить градус фантасмагории и мистики.

— Но один вопрос не даёт мне покоя сильнее остальных. С какой такой радости и за каким таким интересом ты надумал поделиться этими сведениями из давно и надолго закрытых архивов именно со мной?

Мы с майором смотрели друг на друга совершенно одинаково. Без угрозы и без страха. Но с ожиданием. Мы оба ждали друг от друга информации, недостающей каждому для завершения важного анализа и составления выводов.

— Я, сугубо между нами говоря, в числе прочих обязанностей контролирую некоторые, так скажем, действия и бездействия вокруг ряда… хм… маркеров, — он не выглядел смущённым. На лице была скорее лёгкая досада. Вот только чем вызванная? Необходимостью искать привычные слова для объяснения непривычных явлений? А чем тогда была вызвана эта необходимость?

— История, как ты знаешь, Петля, хранит множество тайн. Часть из них охраняется государством. Не просто табличками и бархатными канатами с надписью: «экспонаты руками не трогать». Некоторые тайны настолько важные, что их государство охраняет даже от себя самого. Или наоборот.