Петля (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 47

— Игорь, приветствую! Как успехи? Не идут ли на спад кариес с парадонтозом? — поздоровался я.

— Куда там! С нашей водой и с рекламой сладостей я без работы никогда не останусь! — весело хохотнул он. И пожал мне руку. — Ты в порядке? Что-то побледнел вроде?

— Нормально, нормально. Бури, видимо, на Солнце, вот мигрень и разгулялась. Но у меня сегодня день короткий, пойду отсыпаться. Годы, куда деваться? — вполне убедительно вздохнул я. Потому что гвоздь или шило в самой середине мозгов сделали меня очень убедительным. Наглядным пособием по мигрени, практически.

— Жуткое дело, согласен. У меня первая жена таким мучалась, таблетки горстями глотала. Смотри, у меня есть обезбол нормальный, давай зайдём, если надо? — он, кажется, и впрямь сочувствовал мне. Это нас роднило.

— Да мне до дому — два шага, — кивнул я через дорогу, на четырёхэтажное здание, выкрашенное какой-то легкомысленной краской, не то бежевой, не то персиковой. — У родителей в гостях.

— Слышал про Алину. Ну, что ни делается — всё к лучшему. Давай тогда, не буду под ногами путаться. Тебе и впрямь прилечь бы, бледный — аж в зелень отдаёшь.

— «Зелень» — это очень хорошо, как раньше говорили. Но вот отдавать я не люблю, лучше уж принимать, — отшутился я, кивнул на прощание и пошёл к переходу. Думая о том, что в овощной на первом этаже скорее всего заходить уже не буду, как планировал до этого. Потому что был уверен: ещё одно рукопожатие и ещё один такой взрыв в башке, ещё одна волна голограмм-воспоминаний вслед за ним — и я точно стану значительно лучше с точки зрения преподавателя по судебной медицине. Потому что сдохну.

Хвалёные Петелинские аналитические способности трещали, хрустели и сбоили, как и вся голова целиком. Но уверяли в том, что при тактильном контакте с теми, кто был хоть как-то связан со мной в обеих памятях, обе они расцветали пышным цветом, облаками и салютами распахивая образы и воспоминания. Которых раньше не было. И от этого казалось, что кости черепа становились катастрофически малы. И болела голова так, как никогда прежде. Наверное, потому, что сегодня тоже довелось поручкаться с двумя «жильцами» обоих участков памяти. Один из которых существовал только в «новой версии», а второй «жил» в обеих. Не знаю, почему такого не произошло вчера, когда мне жал руку при встрече сын. Но вот приветствие стоматолога едва не стало, кажется, путёвкой на кладбище.

Шёл медленно, делая вид, что изучаю что-то в смартфоне. Заблокированном, но редким прохожим этого видно не было, и они с неодобрением обходили меня стороной, чтобы не столкнуться нечаянно с мужиком, смотревшим в экран так, будто там показывали что-то жизненно важное, вроде матча, на результат которого он поставил последние деньги. Я свернул во двор, прошёл мимо Ромы, погладив его мимоходом по морде. Капот был холодным, и на следах протектора лежал снежок — значит, не только что вернулись. Глядишь, и на борщ ещё успею. Эта мысль как-то воодушевила, даже голова будто бы меньше болеть стала. Таблетка домофонного ключа вызвала у коробочки на двери истошный писк, от которого я страдальчески сморщился. Нет, не стала она меньше болеть.

Борщом пахло аж на первом этаже. Не то, чтобы мама готовила исключительно с дверями нараспашку, или вентиляция в старом доме не работала. Просто, кажется, нюх стал острее. Как в школе, когда я, спускаясь по лестнице утром, мог определить, кто прошёл раньше: дядя Толя с третьего этажа с его лютым «Шипром», Анна Ивановна со второго с её не менее сногсшибательной «Гвоздикой», или тётя Таня с четвёртого, которую старушки у подъезда всегда называли уважительным словом «профурсетка». Я тогда думал, что это какое-то научное звание, вроде профессорши или доцента-кандидата. От тёти Тани всегда пахло приятным, цветочным, и иногда больницей. Мама говорила, это французские духи, в основном.

На нашей площадке аромат стал нестерпимым, и дверь я распахнул, не придержав привычно ручку, которая лязгнула гораздо громче недавнего дяди Сашиного «кардиостимулятора».

— Миша, ты? — донеслось с кухни.

— Я, мам! — Господи, какие простые слова. И как долго я, оказывается, по ним скучал.

— Дуй за стол! Почти успел, но Петюня того и гляди объест тебя! — голос отца был бодрым. Здоровым. Живым. И в это до сих пор верилось с трудом.

За столом всё и все были по-прежнему, как вчера: папа, мама и сын. Не было только шарлотки вчерашней, но по ней я скучал гораздо меньше.

— Ну, как на службе? — поинтересовался отец, срезая мясо со здоровенного говяжьего мосла.

Я смотрел на это заворожённо, с восторгом, как в раннем детстве, когда увидел впервые. С тех пор не поменялось ничего, кроме, пожалуй, ножа и скатерти. Даже супница была та же самая, огромная, в розовых цветах с зелёными листиками. Срезанное мясо папа положит в блюдце, откуда его можно будет брать руками, макая в соль или горчицу. Которую я не очень любил в детстве, как и всякий, но по достоинству оценил в не шибко сытые студенческие и старшешкольные годы. Когда в некоторых столовых ещё стояли мисочки с ней на столах. Четыре куска ржаного, горчичка, соль — вот и пообедал. А для денег на обеды можно всегда было найти применение и получше. Ещё вспомнилось, как в столовке поменялась заведующая и стало сложнее брать три порции гарнира, а на кассе говорить, что это одна или, в крайнем случае, две. Были, конечно, мастера, что успевали сожрать половину ещё по пути с раздачи до оплаты. Были и те, кто брал хитростью. Повариха шлёпала на тарелку два черпака пюре и проводила сверху две «дорожки» столовой ложкой, будто пуская по поверхности картошки морскую волну. Две волны. Если удавалось размазать их, установив «штиль», а поверх изобразить похожий узор, но один, то кассирша автоматом пробивала одну порцию.

— Дела идут — контора пишет, — отозвался я привычно, расправляя салфетку на коленях. Петя смотрел на меня нетерпеливо и почти что яростно. Тарелка перед ним исходила паром, а сам он — слюной. И ложка в руке только что не гнулась, как у Мессинга и прочих гипнотизёров. Мысли о них, видимо, отразились на моём лице.

— С конторскими зацепился? — от отца если и можно было что-то скрыть, то мало и без гарантии. Нож в его руке замер. Сын едва не взвыл, терзаясь очередной задержкой перед приёмом пищи. Хотя бабушкин борщ — это не пища, это действо, явление, событие!

— Нормально всё, пап. Рабочие моменты. И не с конторскими, это просто поговорка, твоя же, кстати, — отмахнулся я, надеясь на то, что к рубиновой жидкости и говядине внимания за столом будет больше, чем ко мне. И не ошибся.

— Ну и хорошо, — кивнул папа, заканчивая с костью.

Дальше шло самое важное. Полагалось придирчиво осмотреть большую столовую ложку, кивнуть удовлетворённо, положить её на разделочную доску, под которую мама заботливо стелила вафельное кухонное полотенце. А затем вынести мослу мозги. Выбить костный мозг, выкладывая его на ещё одно блюдечко. Рядом стояла розетка с мелко нарубленным чесночком и укропом. Мы с сыном переглянулись совершенно по-людоедски. Это было несравнимо ни с какими диетическими тортами, которые плохо пекла, но отлично покупала Алина. Это было больше, чем еда. И этого я тоже не видел и не испытывал слишком давно.

Пока папа грохал по столу, мама поставила рядом корзиночку с подсушенными на сухой сковороде кусочками чёрного хлеба. Каждый был натёрт по корочке зубчиком чеснока и сиял. Почему-то при взгляде на них мне всё время приходила на ум фраза из романса о том, как лиловый негр подавал кому-то верхнюю одежду. Не знаю, какая связь тут была, но с детства думалось именно так.

Добытого из кости хватило каждому ровно по чайной ложечке, ну, может, чуть больше. И когда в левой руке у меня застыл ломтик ржаного «с мозгами» и кокетливой веточкой укропу сверху, а в правой — ложка борща, в дверь позвонили.

Я аж зубами клацнул, как вожак стаи рыжих собак, охотившийся за наглой босой пяткой бесхвостой обезьяны, издевавшейся на дереве. И в голове звякнуло, хотя до этого мигрень в ужасе отступила, не выдержав предвкушения счастья. Мама ахнула и пошла в коридор. Петька глянул на меня с виновато-оправдывающимся видом: ну как тут было выпустить из рук добычу? Он сидел в той же позе, что и мы с папой. И лишь семейное воспитание удержало внутри гневные и явно малоцензурные восклицания. Но ненадолго.