Двадцать два несчастья 6 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 9

— Здесь и здесь подпишите, пожалуйста. Согласие на операцию, согласие на анестезию, информированное согласие о возможных рисках.

Вера Андреевна взяла ручку и замерла, с подозрением глядя на текст мелким шрифтом.

— Что тут написано? — спросила она тихо.

Я наклонился к ее уху:

— Стандартные формулировки, мам. Что ты ознакомлена с процедурой и согласна. Ничего страшного.

Она подписала все три листа, и рука дрогнула только на последней странице.

Девушка выдала бахилы и указала на диваны в зоне ожидания:

— Присаживайтесь. Вас пригласят.

Диваны были мягкие, обтянутые чем-то, похожим на замшу, но сидеть на них было неудобно. Нет, не потому что они были плохо сделаны, а потому, что, когда ждешь чего-то, ерзаешь даже на самой комфортной мебели.

Вера Андреевна села, сложив руки на коленях, а Николай Семенович устроился рядом — ближе, чем обычно, не обнимая, но и не отодвигаясь. Я занял место напротив, чтобы видеть их обоих.

— Ну что, мам, скоро уже, — сказал я успокаивающим голосом.

— Да, да. — Она кивнула, но смотрела мимо меня, куда-то в сторону коридора, откуда должны были позвать. — Скоро.

Николай Семенович потер ладони. Казалось, что он переживает больше матери.

— Воды хочешь? — спросил он Веру Андреевну.

— Нет.

— Может, чаю?

— Нельзя же перед операцией.

— А, точно.

Он замолчал, но через секунду спросил снова:

— Капли взяла?

— Взяла.

— Паспорт на месте?

— На месте, Коля. Ты уже спрашивал.

Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена человеческая психика. Катаракта — это рутина: миллионы операций в год по всему миру, осложнения редки, результаты предсказуемы, а технология доведена до совершенства. Но для человека, который лежит на столе, никакая статистика не работает — есть только он, его глаз и чужие руки с инструментами.

Вера Андреевна не знала — и слава богу, — что на самом деле происходит при факоэмульсификации. Что хирург делает микроразрез в роговице, вводит через него тонкий наконечник ультразвукового аппарата и буквально разбивает помутневший хрусталик в кашицу. Что эту кашицу отсасывают вакуумом, а на место удаленного хрусталика вводят свернутую в трубочку искусственную линзу, которая сама разворачивается внутри глаза и занимает нужное положение. Что все это происходит при полном сознании пациента, который видит яркий свет и цветные пятна, но не может разглядеть инструменты.

Знала бы — возможно, не боялась бы. А может, наоборот, боялась бы еще больше. Тут не угадаешь.

Прошло десять минут, потом пятнадцать. Вера Андреевна перебирала пальцами край сумки, Николай Семенович смотрел то на дверь, то в пол, а я спокойно изучал последние новости в мире науки и медицины.

Еще через пять минут открылась дверь в коридор, и оттуда вышла медсестра в зеленом хирургическом костюме.

— Епиходова Вера Андреевна?

Серегина мать вздрогнула и встала — резко, будто ее подбросило.

— Я.

— Пройдемте, пожалуйста.

Мы с Николаем Семеновичем тоже поднялись и переглянулись.

— Сопровождающие остаются здесь, — сказала медсестра мягко, но твердо. — Пациент проходит один.

Вера Андреевна обернулась. В ее глазах было то, что я видел у десятков пациентов перед операциями: смесь страха, смирения и облегчения, что наконец-то скоро все закончится.

— Все будет хорошо, мам, — сказал я. — Через полчаса увидимся.

Она кивнула, а Николай Семенович шагнул к ней и коснулся плеча.

— Потерпи, Верочка, — сказал он. — Это быстро.

Вера Андреевна улыбнулась — криво, неуверенно, губы ее дрожали — и пошла за медсестрой. Дверь за ними закрылась, и мы с отцом остались вдвоем в зоне ожидания.

Николай Семенович сел обратно на диван, я — рядом с ним, и несколько минут мы провели в тишине.

Мимо прошла пара: мужчина лет сорока вел женщину с повязкой на глазу, она улыбалась, а он придерживал ее под локоть. Я проводил их взглядом и подумал: через полчаса мы будем выглядеть так же.

— Долго они там возятся, — нервно сказал Николай Семенович минут через пять. — Ты говорил, быстро будет.

— Но это правда быстро, пап. Двадцать минут сама операция, плюс подготовка.

Он кивнул, но по лицу было видно, что не верит. Для него любое время без супруги — вечность, это я уже понял. Всю жизнь вместе, и это, конечно, кольнуло мне сердце. Хотел бы и я так с Беллой. До самой смерти вместе чтобы… А ведь скоро мне ехать в Москву на годовщину ее смерти.

Взгрустнулось, и, чтобы отвлечься, я достал телефон и открыл было браузер, но тут же закрыл — читать не хотелось, думать тоже, хотелось только одного: чтобы открылась дверь и вышла медсестра со словами «все прошло успешно».

— Сынок, — сказал вдруг Николай Семенович.

— Да?

— Ты хорошо сделал, что приехал.

Я посмотрел на него, но он отвернулся, избегая моего взгляда.

— Мать места себе не находила, а тут ты позвонил, сказал — приеду, отвезу. Она сразу успокоилась.

— Да что там, пап. Нормально.

— Нормально. — Он хмыкнул. — Раньше ты бы и не приехал, просто сказал бы, мол, сами справитесь.

Я промолчал, потому что он был прав. Прошлый Серега не приехал бы, играл бы в карты в притоне Михалыча или гужбанил с Костяном и его веселыми девочками, отмахиваясь от родительских звонков. А если бы даже приехал, то с похмелья, злой, раздраженный, и Вера Андреевна нервничала бы еще больше.

— Я изменился, пап, — сказал я. — Повзрослел, наконец-то, наверное.

— Вижу. — Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Спасибо.

Я не нашелся что ответить и просто кивнул.

Прошло еще десять минут, прежде чем дверь вдруг открылась и вышла та же медсестра.

— Родственники Епиходовой?

Мы оба вскочили.

— Операция прошла успешно. Пациентка сейчас в комнате восстановления, отдыхает. Минут через двадцать сможете ее забрать.

Николай Семенович выдохнул так, будто держал воздух все это время, и я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, которого даже не замечал.

— Спасибо, — сказал я.

Медсестра кивнула и ушла.

Мы снова сели, но теперь было легче: диван стал мягче, свет теплее, даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать довольно-таки бодренько.

— Ну вот, — сказал Николай Семенович. — А ты говорил — быстро.

— Так и было быстро, пап. Сорок минут.

— Сорок минут, надо же. — Он покачал головой. — Как целый день.

Я не стал спорить. Для него — да, целый день.

Вскоре нас пустили в комнату восстановления к матери. Вера Андреевна сидела в кресле, откинувшись на спинку: на правом глазу прозрачный пластиковый щиток, закрепленный пластырем, лицо бледное. Улыбалась осторожно, одним уголком рта, будто боялась, что, если улыбнется шире, что-то сдвинется.

— Ну вот, — сказала она чуть растерянно. — Жива.

Голос был тоньше и слабее, чем обычно.

— Как ты, мам?

— Нормально. Свет яркий очень, и голова кружится немного.

— Это пройдет. Тебе капали «Мидриатик», зрачок расширен, поэтому все такое яркое.

Она посмотрела на меня здоровым глазом — левым, который тоже уже видел неважно, но все же лучше, чем правый до операции.

Николай Семенович, который зашел после меня, сразу шагнул к Вере Андреевне, наклонился и взял ее руку.

— Ну что, мать? Живая?

— Живая, Коля.

Он кивнул, ничего больше не сказал, но и руку ее не отпустил.

Медсестра дала мне лист с рекомендациями. Я пробежал глазами: капли три раза в день, антибактериальные и противовоспалительные, не тереть глаз, не наклоняться вниз головой, не поднимать тяжести, спать на левом боку или на спине, а на следующий день — контрольный осмотр. Я сфотографировал лист на телефон на всякий случай, вдруг родители потеряют.

В соседнем кресле сидела пожилая женщина, тоже с прозрачным щитком на глазу, а рядом с ней — муж, сухонький старичок в вязаном свитере. Он держал ее за руку и что-то тихо говорил, а она улыбалась, кивая.