Жонглёры - Панова Ксения - Страница 5

– Конечно, – с гордостью ответил Этьен, прижимая руку к груди, – сия важная реликвия всегда со мной.

– Вот что пришло мне на ум, – подмигнул Бертран, – кажется, Господь наш потерял во младенчестве еще один зуб.

– Ты что, Бертран?.. Ты что, хочешь выдать этот зуб за Христов?.. – вытаращил глаза Этьен.

– А почему нет? – пожал плечами Бертран. – Если нашелся такой дуралей, который купил один зуб, то найдется и такой, который купит другой.

– Но мой зуб – настоящий!

– Да, как и миллион других, которыми торгуют повсеместно, оптом и в розницу. Или все они такие же подлинные, как этот, или у Господа нашего зубов было, как у крокодила.

– Ты богохульник, Бертран! Я не буду тебя слушать! – возмущенно зажал уши руками Этьен.

– Эй, Толстяк, поди-ка сюда, – подозвал Бертран Франсуа, и когда тот подошел, оторвал у него от рукава ремуску. Затем, обмотав ею зуб, сказал:

– Ну вот, и ладанка готова! Франсуа так пообтрепался, что по древности его одежка может сравниться с саваном какого-нибудь святого!

– Бертран, – сказал Франсуа, – иногда мне кажется, что сам враг рода человеческого нашептывает тебе на ухо.

– Нет, дружок, – ответил Бертран, – это делает мое голодное брюхо.

Подобрав тощие котомки, жонглеры снова двинулись в путь. А поскольку идти им не так чтобы очень далеко, но и не так чтобы близко, я, ребята, расскажу вам тем временем кой-чего о наших героях. И начну, пожалуй, с Бертрана.

При встрече с Этьеном и Франсуа Бертран сам себя назвал «Подкидышем», однако кто его подкинул и куда, не сказал, так что приятелям оставалось лишь гадать об этом. Иногда, глядя на ловкость и изворотливость Бертрана, они судили меж собой, что подкинул его, должно быть, сам черт. Но мы-то с вами, ребятки, точно знаем, что был это никакой не черт.

Однако прежде чем повести речь о нашем Бертране, надобно немного рассказать о другом, тоже Бертране. Все вы об нем наверняка слыхали, а кто не слыхал или слыхал да подзабыл, тому я напомню. Речь, братцы, о Бертране де Борне. Владел он замком Аутофорт и был не только изрядным поэтом, но и забиякой, каких поискать. Об этом Бертране известно то, что больше, чем выпить и закусить, да потискать бабенку, любил он войнушку. Бывало, только прослышит Бертран, что здесь ли, там ли затевается буча, тут же бросает все свои дела, мчится на поле брани и там мутузится до кровавого пота. А как только вокруг тишь да гладь, то сразу Бертрану жизнь не мила, ходит он из угла в угол, понурый, волком воет, чуть на стену от тоски не лезет. И так он любил почесать кулаки, что ничем не брезговал, лишь бы утолить эту свою страсть. Подстрекал короля Генриха и сыновей его к беспрестанной вражде, вгонял клин меж французской и английской короной, да и с собственным братом своим Константином не прочь был устроить свару. А происходило это, братцы мои, так. Только, например, облобызается король английский Ричард с королем французским Филиппом, только заключат они друг друга в объятья да принесут клятвы вечной дружбы, как Бертран запирается в своем Аутофорте, ночь не спит, день не спит, все сочиняет какую-нибудь поносную песенку. А как сочинит, тут же давай распевать на всех перекрестках, и, не стесняясь в выражениях, кроет одного и другого трусами, да насмехается, да зубоскалит, пока уже и Филиппу, и Ричарду нельзя от стыда нос на улицу показать. Так изведет обоих, что волей-неволей снова приходится им браться за мечи да трубить знамена!

Ну да наша повесть не про воинский пыл Бертрана, а больше – про любовный.

Была у него, как сказывают, дама, пригожая лицом и статью, изысканного обхождения и множества других превеликих достоинств, а звали ее Маэут де Монтаньяк. Однако ж были у той дамы, помимо Бертрана, и другие поклонники. А Бертран, как увидит, что кому-то еще подарит она улыбку или ласковое словцо, так весь взбелениться, скрипит зубами и рвет на голове волосы. И вот придумал он, как всех поклонников от нее отвадить. А для этого сочинил нескромную песенку: будто бы видел ее безо всего, и не только видел, но и осязал. Дама Маэут, как узнала про ту песенку, страшно разгневалась на Бертрана и со словами «вижу я, что вы никакой не рыцарь, а самое обыкновенное трепло!» от себя прогнала.

Уж не знаю, ребятки, было промеж ними чего, не было, а одно ясно точно: неслед было Бертрану распускать язык. Так что намотайте это на ус, братва, и не совершайте Бертрановой ошибки.

Повесил Бертран нос и, чтобы заслужить прощение дамы, сочинил для нее новую кансону, в которой всячески льстил ей, восхваляя ее красу, и по обычаю своему пошел распевать ту кансону. Но прежде чем она достигла ушей дамы Маэут, услыхала ее некая Маргарита, жена мельника, и от песенки той понесла. А спустя девять месяцев родился у нее мальчонка, и ничего-то хорошего в нем не было, кроме синих глазок и ямочек на щеках.

Едва окрестив сынка, Маргарита отнесла его в Аутофорт. Бертран-папаша, выслушав ее рассказ, долго чесал макушку, долго скреб бороду, а затем и говорит: «Сколько на свете живу, не слыхал еще, чтобы от песенок случались дети!». Маргарита, скромно потупив глазки, ему тогда и отвечает: «Вот, сударь, прямое тому доказательство. Живем мы с мужем уединенно, людей я почитай не вижу, все за шитьем да за прялкой, а, окромя вашей песенки, ко мне в ту пору никто не заглядывал. А как услыхала я вашу песенку, то почувствовала такую негу, каковой никогда прежде не знала, а после этого в срок подоспел и ребеночек, коего Ваша Светлость держит на руках». Развернул Бертран-большой пеленки и увидел Бертрана-мальца. А этот малец вдруг возьми да как садани папашу ножкой в челюсть, а ручкой как вцепись ему в бороду, да как плюнь ему в глаз! «Ну и ну! – говорит тут Бертран де Борн. – Нрав у тебя и вправду Бертранов! Значит, и по имени быть тебе Бертраном!». Так его и окрестили, а Подкидышем уж прозвали обитатели замка, в котором он и жил, пока не опочил старик-Бертран, когда же его не стало, закинул наш Бертран за плечи виолу и отправился странствовать в поисках славы и счастья.

Таков мой сказ про Бертрана, стало быть, Подкидыша. Теперь поговорим об Этьене-Звездочете.

Отроком поступил он в услужение к одному эскулапу, известному как мэтр Пьер. Хороший то был медик или худой, не берусь сказать, братцы. Лечил он сообразно с Аристотелевым ученьем о гуморах, охотно пусках кровь и делал клистиры, строго сверялся с расположением небесных светил и датой рождения больного, что-то слыхал о Галене и Гиппократе, еврейских же и арабских медикусов не признавал, учение их отвергая, потому как первые убили Христа, а вторые – все как есть, еретики. Поэтому полагаю я, братцы, был он не лучше и не хуже других. Охотно кушал, когда родня больного приглашала за стол, а деньги не совестился брать равно во всех случаях: околел пациент или, с божией помощью, оклемался.

Этьену же больше убытка было не от того, какой он лекарь, а от того, какой хозяин. Мало того что мэтр Пьер был брюзглив, мелочно придирчив и несдержан на язык, так еще и скряга, каких поискать. Скажу, ребята, что даже крошки от обеда он скрупулезно собирал, завязывал в холщовый мешочек да запирал на замок, учеников своих кормил сухарями, а о том, что за весь срок своего ученичества не слыхали они от него ни одного доброго слова, и говорить не приходится. От такой житухи Этьен, которому на роду было положено расти да пухнуть, стал тощим, как бобовый стебель. Голова его мало отзывалась на медицинскую премудрость, хоть зубрил он прилежно, сердце его пленялось все больше магической стороной дела. Ему казалось непостижимым, как это светила могут влиять не только на судьбу человека, на то, богат он или беден, знатен или ничтожен, но и на то, болит у него, например, селезенка, или плохо варит желудок. Он старался запомнить все заклинания, которые мэтр Пьер бубнил над постелью больного, и был первый ротозей перед палаткой хироманта, бродячего астролога и прочих ярмарочных шарлатанов, коими полон любой город, простодушно веря им, как святым апостолам.

Однажды отправил его мэтр Пьер к своему приятелю аптекарю, мэтру Амбруазу, за кой-какими снадобьями да строго-настрого наказал нигде не шататься, а как купит он снадобий, тут же дуть обратно. На поясе у Этьена болтался кошелек, который мэтр Пьер дал ему, дабы расплатиться с аптекарем. Но, не дойдя до аптеки, увидал Этьен пестрый балаган, весь в звездах, химерах и мантикорах. Перед балаганом сидел предсказатель в островерхом колпаке, а вокруг толпился народ. Предсказатель тот обещал за скромную плату поведать человеку всю его судьбу, как есть, от рождения до смерти. «Подходи! Не боись! – вопил он. – Гадаю по руке, по роже, по звездам!». Увидав голову Этьена, торчавшую поверх остальных голов, он крикнул: «Эй, приятель! Хочешь узнать свою судьбу, подсмотреть одним глазком будущее? Вдруг тебя там ждет встреча с красоткой или богатство?». Этьену очень хотелось узнать свою судьбу, но он робел: из денег при нем были лишь те, что дал ему мэтр Пьер. Диавол искушал его взять чутка из мешочка, но Этьен мужественно боролся с нечистым, пока зазывала не крикнул: «Ладно, так уж и быть, если мне хватит десяти слов, чтобы описать твою судьбу, можешь не платить!». Тут-то Этьен и сдался, решив, что человек он немудреный, и больше десяти слов для описания его судьбы не потребуется. Предсказатель взял его руку, долго таращился на ладонь, затем изрек первое слово: «Ученик!». Этьен от изумления разинул рот. Астролог, продолжая пялиться на его ладонь, изрек второе и третье слово: «Злой учитель!». «Верно, братцы! Верно!» – радостно закричал Этьен. Предсказатель строго поднял палец: «Несчастье!». Этьен побледнел, а предсказатель между тем продолжал: «Дорога!». «Что значит «дорога», какая дорога?» – забормотал Этьен. Но астролог, подумал немного, покрутил ладонь Этьена и сказал: «Черт!». Тут холодный пот прошиб Этьена, кто-то у него за спиной, толкнув соседа в бок, сказал: «Стало быть, этот малый отправиться в дорогу и встретит на пути черта… Ну дела!». «Колотушки!» – продолжал астролог, заставляя Этьена бледнеть все сильнее. «Девица!» – при слове «девица» народ оживился и затарахтел. «Тюрьма!» – и снова Этьен весь сжался. После этого астролог долго думал и произнес наконец последнее слово: «Палаты!», – и тут уж выпустил руку Этьена. «Да! – присвистнул он. – Ну и судьба у тебя, приятель! Всего десять слов, зато какие!». Этьен стоял дубина-дубиной, не зная, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, такие слова, как «девица» и «палаты» вроде бы сулили нечто приятное, с другой – слова «несчастье», «черт» и «тюрьма» ничего приятного не сулили.