Жонглёры - Панова Ксения - Страница 6

Задумчиво поплелся он обратно и, придя восвояси, стал рассказывать остальным ученикам, что приключилось с ним, те подняли его на смех. Тут подоспел и мэтр Пьер, а они, потешаясь, давай говорить ему, что вот, дескать, нашего-то Этьена, оказывается, ждет какая-то девица, сладкая, будто мед, да пышная, будто сдоба, да какие-то палаты, да тюряга, да бес… А мэтр Пьер им на то: «Хорошо-де языками молоть! – и к Этьену, – Подавай, мол, сюда снадобья, дубина, пустая голова, бесов сын!». Только тут спохватился Этьен, что так и не зашел к аптекарю Амбруазу, схватился за пояс, а кошелек-то тю-тю! Вот, стало быть, о каком несчастье предупреждал его предсказатель, и скоро же оно случилось!

Мэтр Пьер, как понял, что плакали денежки, затопал ногами, замахал руками, стал плеваться, будто верблюд. «Я тебя, – говорит, – такой ты разэтакий, к провосту стащу, он – говорит, – с тебя три шкуры спустит!». Этьен от страха ни жив ни мертв, бухнулся ему в ноги, оросил стопы слезами, да жалостливо стал молить пожалеть его, сироту. Но мэтр Пьер и слышать ничего не хотел, все бесновался, и до того изошелся в крике, что хватил его удар! Слег он, ни ест, ни пьет, языком не шевелит, только зло таращится на людей. Все ученики его разбежались, один Этьен остался. «Я, учитель любимый, – говорит, – вам многим обязан: за науку, за хлеб, за соль, – поэтому буду лечить вас с Божьей помощью! Давно я при вас – мол – состою и всю премудрость вашу освоил…». Мэтр Пьер, как услыхал такое, весь побелел, а сказать ничего не может! Ну и давай Этьен его лечить! День лечит, другой лечит! Изучил все его жидкости, прописал диету, кровь ему пустил, клистир поставил, облепил горчичниками и заставил дышать над паром, а уж травы целебной сколько извел, вам, братцы, и не передать! А на третий день, как увидел мэтр Пьер Этьена с клизмой, так сразу члены у него задвигались, язык зашевелился, и он как закричит: «Вон, Антихрист! Вон, Анафема! Вон, душегуб!». Заплакал Этьен от такой неблагодарности, да делать нечего, собрал пожитки и пошел куда глаза глядят. А так как умел он малек играть на флейте, то тем и промышлял дорогою. Случилось пристать ему к паломникам, идущим в Рим, и среди них встретил он Франсуа, о коем и пойдет сейчас речь.

В отличие от Этьена, Франсуа не знал нужды. Жил он у одного каноника в Турене и чувствовал себя там, как у Христа за пазухой. Каноник был большой любитель покушать, знал толк в разных яствах и винах, стол его всегда был изобилен, а погреба полны. Слуги тоже не оставались внакладе: и хозяин, и челядь тучнели будто бараны на сочных пастбищах. Франсуа сладко елось, сладко спалось, а служба не казалась обременительной, и он денно и нощно благодарил Господа Бога за счастливую звезду, но враг рода человеческого, как известно, не дремлет, и если уж задумал погубить кого, то, так или иначе, своего добьется. И вот когда Франсуа достаточно разжирел да осоловел, решил он его поджарить на сковородке. А как это было, друзья мои, слушайте дальше.

Шла Страстная седмица, и Франсуа страдал телом и душой, поелику был только понедельник, и не разрешалось есть никакой жаренной, вареной или тушеной пищи, а только хлеб, орехи, сырые овощи да фрукты. Ворочаясь ночью с боку на бок и слушая, как урчит живот, Франсуа укреплял себя молитвою и мыслью о скором воскресении Господнем, и в первую ночь одолел плоть. Во вторую же, хоть он и молился, и призывал себе в поддержку всех святых заступников, бес-таки нашел к нему лазейку: нос Франсуа учуял запах жаркого из баранины, а затем разобрал аромат тушенного в травах кролика. Откуда им было взяться в доме каноника посреди строгого поста? Совершенно неоткуда! Поэтому Франсуа решил, что это посланное ему испытание, и стал молиться еще усерднее. Но на третью ночь проснулся он от запаха петуха, зажаренного в вине. А запашок-то был едкий! Франсуа сел в кровати, глотая слюни. Затем вслед за запахом, услышал он вдруг голоса, идущие снизу. Тут пот прошиб его. Кто мог находиться внизу да жарить петуха, да смеяться, да разговаривать в столь поздний час, кроме самого диавола?

Долго стучал зубами Франсуа, прежде чем слезть с кровати да, осенив себя крестным знамением, спуститься вниз. Робко крался он по лестнице, зажимая рот рукой и прислушиваясь, на последней же ступеньке, увидел, что в кухне горит свет, жарко натоплен очаг, над очагом жарится петух, а по стенам пляшут огромные, кривые тени, богохульные голоса смеются, икают и хрюкают. Вне себя от ужаса рванул Франсуа наверх и, натянув одеяло на голову, протрясся до самого утра. Утром каноник спросил его, почему он так бледен и не заболел ли. Франсуа на то ничего не ответил и лишь тягостно вздохнул. Каноник мягко пожурил его и велел читать «Отче наш». Отходя ко сну в четвертую ночь, Франсуа истово молился и бился лбом об пол, но ничего не помогло, и снова все повторилось. Вновь за полночь услышал он запах жареного мяса и по тому запаху безошибочно узнал молочных цыплят. Не помня себя от страха и бормоча «Pater noster», поплелся он вниз, и вновь увидел жарко пылавший очаг, а над ним дюжину цыплячьих тушек. Однако в этот раз не было ни голосов, ни жуткого вида теней. Тогда, призвав все свое мужество, Франсуа решился заглянуть внутрь. И что же он увидел?

Посреди комнаты стоял длинный, для большой компании накрытый стол, на котором чего только не было: сыры, паштеты, колбасы, вино и фрукты. Масло, бежавшее с цыплят, шкварчало на раскаленных углях. На время Франсуа забыл про страх, и во все глаза смотрел на это чудо, пока рот его наполнялся слюной. Наконец ему стало совсем невмоготу и, истошно крикнув: «Прости меня, Отец всемогущий!», – он с яростью накинулся на еду. Жир бежал по его губам, нежное мясо он запивал прекраснейшим вином. Отдав должное всему, что было на столе, Франсуа остановился лишь тогда, когда не мог уже ни пошевелиться, ни вздохнуть. И вот сидя, икая от обжорства и оплакивая свою погубленную душу, он увидел, как один из гобеленов, коими были украшены стены, колыхнулся, следом отворилась дверца, и в комнату, весело болтая, вошел каноник в окружении своих приятелей, таких же каноников, как он.

Увидев Франсуа с натянутым, как барабан, брюхом, он на какое-то время остолбенел, а потом как давай бранить его почем свет. «Ты, – говорит, – бездонная бочка, адская прорва, как посмел ты съесть господские кушанья?». «Как? – ошалел тут Франсуа. – Разве это ваши кушанья, а не диявольское наваждение?». «Конечно, мои! – говорит каноник. – Ослиная твоя голова!». «Так, выходит, это вы, а не черти пировали здесь три ночи подряд?». «Какие черти? – отвечает ему на то каноник. – То были я, отец Филипп, отец Иаков, отец Илларион и отец Дионисий!». Слушает это Франсуа и не верит своим ушам, не верит, что благочинный господин каноник может обжираться мясом, когда Господь наш готовится принять великое мучение, умереть, а затем воскреснуть. И тут его вдруг осенило, посмотрел он на каноника, насупившись, и говорит: «Отойди от меня, Сатана!», – и даже выставил перед собой нательный крест. Каноник от таких слов совсем опешил: «Что?! – говорит. – Как смеешь называть меня нечистым именем?». «А так, – отвечает Франсуа, – потому что ты, как есть, не добрый наш господин каноник, а сам бес, принявший его стан и обличие!». И вдруг заревел горючими слезами и говорит: «Совратил ты меня с пути истинного! Погублена теперь моя бессмертная душа! Ну да ничего, зато уж и я не останусь в долгу! Проучу тебя, чтоб неповадно было морочить христиан!». И не давая диаволу опомниться, набросился на него с кулаками, подмял под себя и ну дубасить! Диавол только охает да стонет, а черти его, стало быть, те, которые в обличье отца Филиппа, отца Иакова, отца Иллариона и отца Дионисия, прыгают вокруг, пытаются спасти господина своего от тумаков, да только ничего не могут поделать. «Пощади!» – молит робко. А Франсуа ему говорит: «Погоди, исчадье ада! Я тебя сейчас клеймить буду! Шкуру твою метить буду!» – говорит. И действительно, встал и схватился уж за щипцы. Враг рода человеческого как это увидал, округлились от ужаса его глаза, издал он истошный вопль, вскочил, будто козел, и рванул вон из комнаты – только мелькнули из-под рясы его кривые волосатые ноги. А следом, подобрав сутаны, метнулись и отец Филипп, и отец Иаков, и отец Илларион с отцом Дионисием. Только остался в воздухе легкий дымок да запах серы. Так, братцы, по крайней мере, рассказывал эту историю сам Франсуа.