Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет - Страница 14

Ей надо было сесть. Она чувствовала себя слабее и изможденней, чем после рождения ребенка или даже после болезни в Джедбурге.

– Так, стало быть, нет? – устало спросила она.

– Кроме того, во всех этих плакатах содержатся более серьезные обвинения, – продолжал он, приблизив к ней лицо. – Я заметил, что вы даже не упоминаете об этом. В них намекают, что вы с графом Босуэллом любовники.

Ее охватил ужас. Значит, это тоже будет расследоваться, не сойдет за клевету.

– Я считаю, что изображение вас полуобнаженной наносит урон королевскому достоинству, – заявил он. – Странно, что вы не протестуете и не считаете себя оскорбленной.

– Я не видела, – слабо проговорила она.

– Хотите взглянуть? Я принес с собой.

Он не знал жалости. Он хотел, чтобы она увидела, надеялся сломать ее.

– Если пожелаете. Я предпочитаю не видеть грязных рисунков.

Он с торжествующим видом нырнул в двери маленькой комнатки и появился, неся плакат. Она невольно задохнулась.

Он был большой, почти в квадратный ярд. Цвета яркие, рисунок ужасающе груб. В верхней части русалка, обнаженная до пояса, как и говорил Джеймс. С длинными волосами, в короне. В правой руке какой-то цветок на длинном стебле, в левой – свиток. Чтобы никто не ошибся, рядом с русалкой стояли буквы MR.

Под нею был нарисован заяц – фамильный герб Хепбернов, с буквами JH – Джеймс Хепберн, – в окружении сверкающих мечей.

– Прелесть, правда? – сказал Джеймс.

– Что там у нее в руке? – спросила Мария.

– И это все, что вы можете сказать? – Джеймс отступил назад и поднял плакат. – «Что там у нее в руке?» Боже милостивый! Лучше мог бы быть лишь вопрос: «Этот мужчина спит в вашей постели?»

– Как вы смеете! – воскликнула она. – Вы допрашиваете меня, словно я преступник или подозреваемый!

– Очевидно, именно так, – сухо сказал он. – Иначе бы этого плаката не было. А теперь скажите мне, если нуждаетесь в помощи, чтоб прояснить дело, – это правда? Граф Босуэлл ваш любовник? Он убил короля?

– Нет!

– Нет на оба вопроса или только на один? И на какой именно?

– Граф не убивал короля. И он мне не любовник!

– Тогда кто убил короля?

– Я не знаю.

– И даже не интересуетесь? Если не знаете, – а я вам верю, – стало быть, не желаете, чтобы человек, без колебаний свершивший цареубийство, сбежал и остался на свободе. Он способен вновь нанести удар.

– Может быть, это не цареубийство, а просто несчастный случай. Король вышел из дома…

– Мария, ради всей любви, которую мы питали друг к другу, ради любви к нашему отцу, умоляю вас отыскать убийцу. Не совершайте ошибки, думая, что все обойдется, как с убийством Риччо, – канет и забудется. Нет. На сей раз все должно быть вынесено на свет. – Он швырнул плакат на пол.

Он казался измученным, теперь она видела, что движения его были усталыми и скованными. Да, когда-то они любили друг друга, до появления Дарнли. Джеймс был прав насчет Дарнли; и, скорее всего, в нынешнем деле тоже прав.

– И граф Леннокс требует разбирательства, – призналась она. – Но как я могу приступить к разбирательству? Никто не хочет говорить правду!

– Вам следует довериться советам секретаря Мейтленда, – сказал Джеймс. – Не полагайтесь на Босуэлла. Он зол и раздражен. Единственное, что он сделал в ответ на плакаты, – окружил себя полусотней головорезов и шатается по улицам, заявляя, что омоет руки кровью каждого, кто посмеет бросить обвинение ему в лицо. Не позволяйте ему руководить. Мейтленд…

– А вы? Разве вы мне не поможете?

– Разумеется, но одна из причин, по которой мне надо было сегодня вас видеть, состоит в том, чтобы попросить паспорт для поездки на континент на несколько недель.

– Сейчас?

– У меня дело…

– Кажется, ваша жена быстро поправилась?

Лорд Джеймс снова намерен отсутствовать. Значит, предвидит неприятности. Уедет, потом вернется. Когда?

– Я отказываю вам в паспорте, – сказала она.

Пускай остается здесь, он ей нужен. Если он в самом деле так печется о Шотландии…

– Теперь вы поступаете столь же капризно и самонадеянно, как ваша кузина Елизавета. Помните, как она отказывала вам в паспорте?

– Это совсем не то же самое!

– Возможно, и нет. Но я лучше смогу послужить Шотландии за границей. Буду рад взять на себя миссию во Франции, поговорить с ними лично. Я отлучусь ненадолго.

Торгуется, точно лоточник. Сейчас предложит привезти ей из Парижа шелковые вышивки и новые выкройки.

– Я знаю, вам нравятся золотые нитки, которых здесь не достать, и обшитые пуговицы…

Она расхохоталась.

– Прошу прощения, – сухо проговорил он.

Ему очень хочется уехать. Он что-то знает. Может, и лучше, если уедет. Им с Босуэллом будет свободней действовать. Мысль о Джеймсе, который следит за ними, анализирует каждый их взгляд, пугала.

– Очень хорошо, – разрешила она. – Можете ехать. Но прошу вас остановиться по дороге и переговорить с королевой Елизаветой. И, – добавила она с улыбкой, – мне бы очень хотелось, чтобы вы привезли гранатовых пуговиц! – Они были чрезвычайно дороги и редки.

Мария отчаянно жаждала видеть Босуэлла. Но он намеренно держался подальше; все глаза следили за ней, когда она совершала траурные обряды. До двадцать второго марта, сороковин после смерти Дарнли, ей следовало как можно дольше сидеть в траурных покоях.

Но при смуте на улицах, при потоке дипломатической корреспонденции, при необходимости удовлетворять срочные требования графа Леннокса она, по крайней мере, имела возможность встречаться с советниками, среди которых Босуэлл, разумеется, занимал одно из первых мест.

И когда наконец в начале марта Босуэлл предстал перед нею даже без Мейтленда, Аргайла или своего шурина Хантли, она поняла, что прошло очень много времени, почти целая жизнь, с тех пор как он приходил к ней в спальню в Холируде. Его рыжеватые, стоявшие торчком волосы пламенели на фоне задрапированных стен, огоньком жизни в покоях смерти. Он неловко стоял и глядел на нее.

Она без слов обняла и поцеловала его. Теперь даже прикосновение к нему ошеломляло. Они избегали друг друга настолько, что не осмеливались даже переглянуться в присутствии посторонних, а посторонние присутствовали всегда.

– Босуэлл, Босуэлл… – бормотала она, ощущая рядом его тело, в первый раз за все время смятения чувствуя прилив сил. Она была вынуждена пребывать в полном одиночестве.

Он нежно отвел руки, обнимавшие его за шею.

– Нельзя. Не сейчас.

Она должна получить его, иначе умрет! Она хочет, чтоб он держал ее, хочет прикасаться к его телу, к обнаженной плоти, лежать с ним, принять в себя, пока единственным ощущением не останется грубое наслаждение. Она вновь притянула его и поцеловала. Может быть, он передумает. Она заставит его.

– Нет. – Он отказывался, и у нее не было выбора, кроме как отпустить его. – Разве ты не видела плакатов, не слышала обвинений? Они знают.

– Не знают.

– Нет, знают. Единственная наша надежда – вести себя открыто и достойно, пока мысль эта не умрет сама собой. А жена моя заболела…

– Твоя жена? При чем тут ее болезнь? – Она вдруг преисполнилась некрасивыми подозрениями. – Она беременна?

– Нет. Но, Мария, любовь моя, в такой момент мы должны заручиться всею поддержкою и сочувствием, каким только можно. Ты должна оставаться опечаленною вдовой, а я – заботливым мужем. Мы не можем позволить себе превратить во врага графа Хантли, твоего канцлера и брата моей жены.

– И графа Леннокса, отца моего мужа, – глухо добавила она, садясь на мягкую скамью. – Он требует следствия и суда.

– Так и должно быть. – Босуэлл осторожно подвинул стул и уселся в добрых десяти футах от нее. В любой момент кто-нибудь мог «случайно» войти.

– Я написала ему, спрашивая, как я могу подвести кого-либо под суд, когда в плакатах указывается столько имен. Дженет Битон твоя старая любовница…

Он издал тихий, мягкий смешок.

– Черный Джон Спенс, кто бы он ни был.