Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет - Страница 15

– Прихвостень Бальфура.

– Сам Бальфур, несколько моих фразцузских придворных. Но знаешь, кого он желает подвергнуть допросу?

Босуэлл покачал головой и повесил ее, подперев с обеих сторон руками.

– Тебя. Он хочет, чтобы тебя допросили.

Босуэлл взглянул на нее:

– И что же?

– Я согласилась. Что я еще могла сделать? Пробовала привязать это к заседанию парламента, но он требует суда немедля, законного и как можно скорее. Двенадцатого апреля ты будешь обвинен в убийстве и предстанешь перед судом.

Он расхохотался.

– И кто станет моими судьями?

– Твои коллеги. Графы Аргайл, Хантли, Аран и Кессилис. Лорды Линдсей и Семпилл. Белленден, Болнейвс, Макгилл и Питкерн Данфермлайнский.

– Оба наших шурина будут заседать в суде? – недоверчиво переспросил он. – И как это поможет обелить наши имена? Я тебе вот что скажу: если они посмеют объявить меня виновным, я сделаю с ними то же самое!

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… что мы еще многого не знаем. Кто задушил короля? Не я. Но и тебе, и мне известно, что требовался не один человек, чтобы по приказу больного натаскать в подвал пороху, которого хватило бы для уничтожения дома старого настоятеля. И нам также известно, что кто-то зашел весьма далеко, оставляя фальшивые улики, связывающие меня с преступлением. Они аккуратно позабыли бочку за дверью, чтоб было похоже, будто ее подтащили и бросили, увидав, что она в дверь не проходит. Но истина в том, что бочка, действительно не проходящая в обычную дверь, велика непомерно, и, будь она полна пороху, никто не сумел бы ее подтащить, даже на самом сильном муле. Нет, бочку пустой приволок некто, весь вечер шатавшийся, упоминая мое имя. Некто, тщательно продумавший, как обвинить меня. И это не Дарнли. Это кто-то другой, кто-то – может быть, не один, – задумавший уничтожить всех нас троих. Дарнли должен был погибнуть при взрыве, а мы с тобой нести за это вину. Меня должны лишить должностей, а тебя – что? – сместить с трона? Это было немыслимо, пока не появился малютка принц, которого можно короновать вместо тебя.

И внезапно все обернулось не просто догадками Босуэлла. Она вдруг сильно перепугалась.

– А как мы узнаем, кто эти люди? Как нам защититься от них?

– В свое время узнаем. Единственный способ защиты – ничего им не выдавать, ничего не говорить, хранить наши тайны.

Она стиснула руки. Она были холодны как лед.

– Какой сегодня день? – слабым голосом спросила она наконец.

– Восьмое марта, – ответил он.

– Завтра годовщина убийства Риччо. Кошмар тянется целый год.

– Даже не позволяй себе гадать, сколько он еще может продлиться. Сколько бы ни было, мы проживем дольше. Мы должны его пережить.

Он поднял обе руки и погладил ее по голове, по обеим щекам, легко и нежно.

– У нас много врагов, но мы всегда это знали. Одни метят в тебя, другие в меня. А когда мы соединимся в одно целое, может возникнуть еще третья партия недругов. Но это не имеет значения.

– Ты не должен делать мне предложение о браке мимоходом, произнося его среди других фраз, – заметила она. – Оно, несомненно, заслуживает отдельного произношения.

Босуэлл вновь отстранился и взял обе ее руки, холодные и нежные, в свои.

– Словно лилии, – проговорил он, целуя каждую поочередно. – Милостивейшая моя государыня, пожелаете ли вы отказаться от лилий на своей старой мантии, от воспоминаний о Луаре, от французского исповедника? Пожелаете ли вы жить моей жизнью и стать моею женой? Я могу предложить вам песни, которые распевают на границах, могу взять вас в плавание по морям, на север, до самых Оркнейских и Шетландских островов и Норвегии. Я могу разрешить вам гоняться со мной за бандитами и ночевать в чистом поле.

– Ради тебя я откажусь от всего, кроме моей веры, – сказала она. – Не проси этого. Но – ах! Я пойду за тобой на край света в одной нижней юбчонке. Мне ничего не жаль потерять.

– Ш-ш-ш. Не говори о потерях. Если действовать быстро, не будет никаких потерь. – Наконец он поцеловал ее, и губы ее раскрылись, как цветок. – Я ошибался, считая, что надо повременить. Отсрочки только ухудшат дело. Нам надо быть смелыми и решительными.

– Мой искуситель, – молвила она, касаясь его лица так, словно оно было выточено из хрупкой слоновой кости. – Как ты прекрасен.

Он резко рассмеялся. Никто, даже мать, никогда не называл его прекрасным.

– Моя дорогая Мария, – выдохнул он, – я хорошо знаю, что не прекрасен и даже не симпатичен. Но я люблю тебя еще безумней, чем думал. Ибо я, должно быть, безумен, если решился на это. – Он склонил голову и поцеловал поочередно ее груди, раздвинув края халата. Он целовал их медленно, касаясь губами и языком. – Детали предоставь мне, – пробормотал он. – Доверься мне, и я прослежу, чтобы никто не смел упрекнуть тебя в том, что ты станешь моей женой. Пусть весь позор ляжет на меня.

Они пошли к кровати и взобрались на нее. Он мельком заметил, что она застелила ее надушенными гладкими простынями и что подушки свежи и взбиты; улегся на них, протянул руки и заключил ее в объятия. Изящное, похожее на раковину ушко оказалось совсем близко. Он коснулся его губами.

– Доверься мне, – повторил он, и слова исказились в ее ухе. – Мы станем мужем и женой. Уже ничего нельзя повернуть назад.

Вздохнув, он перевернулся и лег на нее, ощущая великолепные формы ее тела. Каждый раз, когда он занимался с нею любовью, она оказывалась иной. Какой обернется нынче?

Словно читая его мысли, она заворочалась и принялась расстегивать его рубашку. Пробежала пальцами по груди, положила на нее голову. Пышные, сладко пахнущие волосы упали ему на грудь, напоминая на ощупь бархат.

– Я твоя возлюбленная, твоя рабыня, приказывай, чего пожелаешь. Скажи, что делать, и я все сделаю.

Он принялся тихонько отдавать указания, просто чтобы испытать ее.

– Поцелуй шею… впадину на ключице… шрам на животе…

Губы коснулись раны, оставленной мечом Джока-Заповедника; губы, мягкие и жадные на этой нежной чувствительной плоти, волновали его больше любого когда-либо испытанного прикосновения. Он едва мог сдержать стон наслаждения. Он предпочитал заниматься любовью беззвучно, но слышал, как из уст его вылетают звуки, стоны, неясные крики, когда она ощупывала тело сладкими губами. Он тонул в наслаждении. Он отдался ему и позволил ей распоряжаться собою.

Потом он оживет, начнет трепать ее вспотевшие волосы, пока они не рассыплются и гладко не прильнут к голове, будет плескать прохладной розовою водою на ее груди и растирать; потом, лежа бок о бок, заключит ее в крепкие объятия и покажет, как можно сливаться телами, чтобы никто не взял верх, никто не стал господином, оба были равны. Лежа сейчас спокойно, имея возможность смотреть в ее лицо, слушать ее дыхание, он решил доставить ей высочайшее наслаждение, какое бывает на свете. Она изгибалась, стонала, кричала, и, наконец, расплакалась, доставив ему радость.

Они заснули, как дети, в объятиях друг друга.

Позже они подписали тайный брачный контракт, связавший их воедино. Она отдала Босуэллу богатые старые церковные ризы, расшитые мантии настоятеля и приказала сшить из них новые одежды, чтобы явиться на суд. Она также подарила ему любимого коня Дарнли и настояла, чтобы он ехал в суд на нем.

– Ты невиновен, и мы должны заявить о твоей невиновности всему миру! – сказала она. – Никаких недомолвок, никаких извинений.

– Ты говоришь, как истинный пограничник, – заявил в восхищении Босуэлл.

Но он хорошо знал, какое несметное множество пограничников закончило жизнь в петле за свою смелость.

Глава 51

Босуэлл потянулся в постели. В ту ночь сон не шел, да ему и не хотелось спать. Он смаковал часы одиночества, чтобы подумать и разработать план. Тьма расстелила ему роскошную простыню, поглотила окружающую круговерть. Он весь день был среди людей. Наступало двенадцатое апреля – день суда.

Он встречал его с радостью. Покончить со всем. Против него нет никаких доказательств по одной простой причине – никто, кроме Леннокса, не желал слишком пристального расследования дела. Он имел в своем распоряжении запертый в серебряной шкатулке бонд, подписанный лордами, согласившимися избавить Шотландию от такого короля, как Дарнли. Он составлен в подобающих общих выражениях, но ни в одном бонде не найти слова «убийство»; и в бонде Риччо его не было.