Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. - Страница 60

Он наверняка все это время знал о зеркале. И не исключено, что именно Натали показала ему его.

44

Я несколько протрезвела, в голове прояснилось, от всего открывшегося мне я пребываю в сильнейшем возбуждении. Вернувшись в дом, с удивлением обнаруживаю, что он почти затих.

Праздник явно окончен. Огонь в каминах погас, кузены и кузины отбыли. Семья собралась на кухне. Моя семья: Майлз, Малколм, Молли, Солли и Грейс. Сэм (сосед) тоже задержался, но и он, кажется, уже уходит.

Все сидят вокруг кухонного островка. Когда я появляюсь в дверях, Майлз салютует бокалом:

— А, доктор Фрейд. Мы уж опасались, что ваша прогулка завершилась несчастливым образом.

— Мне надо было подышать свежим воздухом. Прошу прощения. Я не привыкла к большим семейным сборищам. Во всяком случае, отвыкла от них.

Малколм сочувственно улыбается мне. Молли с несвойственным ей теплом приглашает:

— Садитесь.

— Спасибо.

— Мы обсуждаем, как завтра доставить маму из Пензанса. Та еще задача, каждый год одно и то же.

Я сижу со своими внезапными родственниками. Пусть они болтают, мне нравится быть хоть и безмолвной, но частью происходящего. Сэм задержится еще на несколько минут — во всяком случае, он так говорит. Майлз, единственный из всех, никак не расстанется со спиртным, остальные переключились на чай и сок. Посуда уже вымыта. На столе большое блюдо с сыром и крекерами, хотя никто не ест.

Картина кажется мирной, если не благостной. Но это пока я не перевожу взгляд на Соломона.

Он гримасничает — что-то видит.

Такое пугающее лицо у него бывает, когда ему являются птицы или мать. Я перехватываю взгляд Майлза, и теперь мы оба смотрим на Соломона.

Мальчик не отрываясь смотрит на окно кухни, за которым снова сеет мелкий дождь. Легкая рождественская сырость. Из-за туч пытается проглянуть месяц.

— Непонятная, — бормочет Солли.

Каково бы ни было настоящее значение этого слова, оно буквально парализует каждого в кухне, все как один уставились — кто на Соломона, кто, следуя за его взглядом, на кухонное окно.

Теперь и я ее вижу. Кровь в жилах преобразуется в ледяную субстанцию.

Передо мной Непонятная.

Она гораздо страшнее той, что я видела в свой первый приезд. Очертания напоминают женский силуэт, но деформированный, размеры определить трудно, и фигура эта очень медленно надвигается из уличной тьмы, ужасающе черная, эта чернота будто высасывает последний свет из ночи. Намеренно, словно преследуя какую-то цель, Непонятная приближается. Я с ужасом осознаю, что и в самом деле вижу нечто непонятное. У него женские очертания, но оно словно лишено костей, все в нем зыбкое, неестественное. Нет ни лица, ни каких-либо особенностей, это ничто — будто в ночи некто сотворил пустоту, придав ей сходство с человеком.

Элиза Тьяк.

Непонятная тянется к окну, безглазиями на нелице заглядывает в ярко освещенную современную кухню, словно хочет войти, настойчиво хочет, и будто не понимает, что уперлась в стекло, не понимает, что же не пускает ее дальше. Безликая сущность распласталась по стеклу и давит, давит, давит, стремясь проникнуть внутрь, бьется в окно — бах, бах, бах, — и стекло подергивается инеем, белеет от потустороннего холода. Оно вот-вот треснет, и тогда Непонятная просочится внутрь. От ужаса я вот-вот закричу, но меня опережает Молли, она пронзительно визжит. Майлз прикрывает глаза рукой, а Малколм кричит:

— Хватит, Соломон! И вы все тоже прекратите!

Безликость за окном вертит бесформенным подобием головы, острым, как у рептилии, носом и вдруг начинает скользить вдоль мокрого окна вбок, к двери. Молли снова кричит, а Малколм вскакивает и выключает свет, затем направляет телефонный фонарик на окно, за которым… ничего. Открывает дверь на улицу — за ней тоже ничего нет.

Только сетка дождя в серебристом свете луны. Непонятной нет. Нет женщины. Нет инея на окне. Нет Элизы Тьяк с близнецами на руках. Отсутствие лица не прижимается к стеклу, никто не пытается открыть дверь и добраться до нас. Ничего нет.

Стоит неестественная тишина. Тишина ли?

Мне не доводилось переживать коллективный ужас такого накала. Разве что в детстве, когда я смотрела ужастик не по возрасту. Пережитый сейчас ужас выходит далеко за пределы моего опыта. В темной кухне ни звука.

Майлз снова включает свет. Все потрясенно смотрят друг на друга. Сэм выглядит решительнее прочих, он явно не намерен поддаваться страху. А может, он просто ничего не видел?

Майлз возвращается к столу и наливает себе вина. Молли трясущейся рукой пододвигает свой бокал, и он щедро наполняет его. Соломон тихо плачет. Малколм берет сына на руки, говорит:

— У тебя был длинный день, дружище, пора спать. — Словно мальчик просто долго играл в футбол и умаялся.

Майлз предлагает вина и мне. Я с готовностью соглашаюсь — у меня тоже трясутся руки. Насыщенно красное вино. Единственный сейчас способ справиться с ужасом.

Отпивая, я неожиданно осознаю, что самый спокойный человек на кухне — это Грейс, она сидит рядом со мной с абсолютно невозмутимым видом.

Грейс привстает, подается ко мне и шепчет в ухо:

— Видели? Это бывает по ночам. Ночью творится настоящая жуть. То, что вы видели, — это только начало.

45

Около десяти я ползу вверх по лестнице в свою спальню, к своей кровати, я еще не протрезвела и никак не отойду от пережитого ужаса, завтра надо быть аккуратнее с алкоголем. Перед сном я проглатываю две таблетки снотворного, потому что еще никогда в жизни не испытывала такого желания вырубиться на девять часов подряд.

Ночью просыпаюсь раза два или три, да и то не полностью, а словно выныриваю из-под воды, не сняв маску для плавания. Все размыто, я с трудом осознаю, где нахожусь, отовсюду стуки, глухие удары, издаваемые, возможно, вовсе и не людьми. Но снотворное снова утягивает меня под воду, в потное забытье, вниз, к кораллам и рыбам моих смутно размазанных снов. Крохотные яхты и ухмыляющиеся лисицы, поцелуй с мужчиной на лугу, вдруг оказывается, что это Малколм, мускулистые руки держат кота, похожего на Эль Хмуррито. Кайл рыдает в безумном зверином кафе Фалмута, моя мать в Деворане, незадолго до смерти, она на ускоренной перемотке пляшет с Минни на берегу реки, мне хочется плакать, глядя на них, и тут я просыпаюсь. Рождественское утро.

Грустные сны.

Мне снились грустные сны, но они все же лучше, чем призраки. Выспавшись, я чувствую себя лучше, в голове прояснилось. Выбираюсь из постели и отдергиваю занавеску в серое, но сухое рождественское утро. Сегодня я буду профессионалом, судебным психологом. Сегодня я не буду Тьяком, не стану пьянствовать, не стану бояться привидений, я их вообще не буду замечать, буду вести записи и останусь хладнокровной, как Грейс.

Как Ноэль связан с Коппингерами, эмблемой, зеркалом? Может, Осуэлл был Коппингером, а потом поменял фамилию? Или он дальний родственник?

Я размышляю, как подступиться к Ноэлю, если я не могу доверять полиции.

С гудящей от вопросов головой я принимаю душ, одеваюсь, спускаюсь на первый этаж.

В гостиной у разожженного камина Майлз с утра пораньше оделяет всех рождественскими напитками — лучшая английская шипучка, “Гисборн резерв”. В гостиной Молли, Малколм, соседи и пара кузин. Я желаю всем счастливого Рождества, и все желают друг другу счастливого Рождества, быстро, со смехом, исполняют пару рождественских песенок, словно решили не упоминать, а значит, просто забыть заглянувшую вчера на огонек Непонятную.

И это, как мне кажется, одна из самых разумных реакций, что я наблюдала за всю мою судебно-психологическую практику. Я начинаю понимать, что призраки — это психологическая реальность, просто я — пока — не могу объяснить их рационально. Но к Крещению непременно докопаюсь до сути, разберусь, что это за феномен.

В то же время я начинаю понимать, что справиться с призраками можно, если их принять. Это, наверное, единственный способ. Они являются — а ты пожимаешь плечами, выпиваешь, пережидаешь. Пытаешься не покончить с собой и не сбросить никого с утеса. Потом они убираются восвояси, и ты живешь дальше.