Патруль 5 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 48

— А поехали сегодня за город? — предложила она, присаживаясь напротив. — Говорят, есть один бор красивый, что дух захватывает. И озеро. А осенью там особенно хорошо.

— Поехали. А кто говорит? — уточнил я.

— Союз литераторов Златоводска.

— И такой у нас есть? — удивился я.

— Там у них всё как по Булгакову. Такой же дурдом. Я же под несколькими псевдонимами пишу, и картины рисую, вот они на меня и вышли. Кстати, продаваться стало слабо, но, как я понимаю, это из-за того наказания?

— Апелляцию уже подали. Я там всех победил в крайней своей миссии на северах. Если удовлетворят прошение, то снова будем купаться в деньгах, — произнёс я.

— Да мне и так хорошо, лишь бы ты был всегда рядом. Слав, а может, хрен с ними, с этими бабками? — спросила она.

— И бросить всё, уехать на остров и жить-поживать да добра наживать? — улыбнулся я.

— Ну да, — улыбнулась она в ответ.

— С островов Родину любить не очень будет получаться, а если Родину огорчить, то и на острова может прибыть кто-то наподобие меня и разубедить. Насильственно. И самое странное, что я считаю это правильным.

— Просто денег у нас и так достаточно… — снова начала Ира.

— Деньги, Ир, это инструмент, не более. В том числе и инструмент влияния. Но если я покажу, что они на меня не действуют, то наверху поменяют инструменты. Плётку возьмут вместо розг. Так что пусть уж лучше пряника лишают.

— Ты философ, — улыбнулась она.

— Угу. Станешь тут. Главное — из особняка в бочку не переехать. И лаять не начать на дядю Мишу, потому что он нам солнце загораживает.

И, одевшись по-обычному, в спортивное, и купив в ленте плетёные корзинки, мы доехали до вокзала Златоводск-2 и, припарковав «Тойоту» на платной стоянке, пошли брать билет на природу. И сев в электричку, я поймал себя на мысли, что не ездил на них уже лет сто. Вагон был старый, с деревянными скамейками и окнами, в которые задувал ветер. Ира прижалась ко мне, и мы смотрели, как за окном проплывают дачные участки, перелески, с бабушками, продающими на станциях всякое-разное.

И, выйдя на какой-то станции, мы пошли в сторону тайги. Всё время Ира сверялась с картой на телефоне, чтобы не заплутать, и вот наконец она вывела нас в то место, куда и хотела. Тут было действительно красиво. Сосны упирались в голубое небо, под ногами пружинил мох, пахло хвоей и прелой листвой. Озеро встретило нас тишиной и рябью на воде, отражающей серо-голубое небо. Мы бродили по лесу, собирали грибы, хотя я в них ничего не понимал и просто таскал корзинку, которую Ира наполняла подберёзовиками и сыроежками. Потом развели костёр и сидели у него, наблюдая, как солнце садится за верхушки сосен. Осень в Сибири — прекрасное время, когда комары и клещи уже уснули, а снег ещё не выпал.

— Как в детстве, — сказала Ира, глядя на огонь. — Мама с папой возили меня в лес. Мы жарили сосиски, пили чай из термоса, а потом возвращались домой, уставшие и счастливые.

— А теперь ты со мной, — ответил я. — Тоже уставшая и счастливая?

— Самая счастливая, — улыбнулась она.

В электричке назад она уснула у меня на плече, и я сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и большое. За окнами мелькали огни — мы возвращались в город, но возвращаться не хотелось. Хотелось, чтобы эта электричка ехала вечно.

В эту неделю дома нас ждала обычная наша жизнь. Утром Ира уходила на рабочее место, а я оставался один на один со своими мыслями и впервые за долгое время не знал, чем себя занять. Перебирал вещи, листал оставленные бывшим хозяином особняка книги, смотрел в окно на соседние элитные домики. Безделье было непривычным — после Хантов, где каждая минута была на счету, такая тишина казалась почти неестественной.

Я даже начал готовить на нас двоих. А Ира смеялась, когда в первый раз попробовала мои кулинарные эксперименты, но ела всё и хвалила. А вечерами мы смотрели фильмы, закутавшись в то самое тяжёлое одеяло, и я рассказывал ей про Ханты — без подробностей, просто про город, про людей, про Енота, который теперь в больнице.

— А он поправится? — спрашивала Ира.

— Поправится, — отвечал я.

Она не расспрашивала о том, чем я там занимался. Знала, что не расскажу. Знала и принимала.

Как-то утром мы пошли в дом деревянного зодчества. Ира давно говорила, что в Златоводске есть такое место, но всё никак не могли выбраться. А тут погода выдалась солнечная, та, последняя, предзимняя, когда воздух прозрачный, а солнце светит, но не греет.

Дом стоял в центре, на тихой улице, спрятанный за стволами старых тополей. Двухэтажный особняк из тёмного дерева, с высокой крышей и башенкой, уходящей шпилем в небо. Резные наличники, балкон на фигурных кронштейнах, окна разной формы — где прямоугольные, где арочные, где тройные, с мелкой расстекловкой в верхней части, как бывает в старых европейских особняках.

— Красиво, — выдохнула Ира, останавливаясь напротив.

— Это модерн, — сказал я, сам удивляясь, откуда во мне это знание. Наверное, из какой-то старой передачи, что листал когда-то ночами. — Начало двадцатого века. Архитектор Крячков, кажется. Он такие дома по всей Сибири строил.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ира.

— Солдат всё знать должен, — улыбнулся я. — Особенно если солдат в Златоводске живёт.

Внутри пахло старым деревом а ступени и полы скрипели под каждым шагом. Но сама экспозиция оказалась не очень большой. На стенах висели наличники от самых простых, крестьянских, до богатых, купеческих, с затейливой резьбой, с солярными знаками, с растительными орнаментами. Ира ходила между ними, разглядывала, трогала пальцами резьбу, словно пыталась прочитать письмена давно ушедших мастеров.

— Смотри, — сказала она, останавливаясь у одного наличника. — Здесь солнышко вырезано. И волны. И птицы какие-то.

— Солярные знаки, — ответил я, вспоминая слова экскурсовода. — Древние символы. Солнце, вода, земля. Чтобы дом охраняли.

— Чтобы дом охраняли, — повторила она задумчиво и посмотрела на меня. — У нашего дома есть такие знаки?

— У нашего дома есть я, — ответил я.

Она улыбнулась, и мы пошли дальше.

Еще на входе покупая билет и выбрав молчаливое созерцание, а не экскурсию, до нас всё же доносились слова экскурсовода который водил нескольких человек показывая и рассказывая им о «дереве»:

— А это наш знаменитый купец Зубов, — говорила экскурсовод, указывая на портрет бородатого мужчины в сюртуке. — При нём Златоводск расцвёл и был переименован из старого названия «Томск». По преданиям с его слов, Томск звучало как-то мрачно, томно и темно. Зубов возглавил Златоводскую вторую купеческую гильдию, построил завод, церковь и школу для бедных.

Я смотрел на портрет и думал о другом человеке с похожей фамилией — о мэре, который сидел сейчас в своём кабинете и, наверное, даже не подозревал, что где-то в системе уже принято решение. Странная логика: троих посадили, а четвёртого убьют ради сигнала остальным? Поможет ли? Это не моего ума задача.

Я отогнал эти мысли. Не сейчас. Сейчас я просто человек, который нечаянно подслушивает про купца Зубова.

А на первом этаже стояли витрины с плотницкими инструментами — пилы, рубанки, стамески, топоры, которым по сто лет, а они всё ещё острые, всё ещё готовые к работе. И чугунное литьё — печные дверцы, заслонки, узорчатые, тяжёлые, из тех времён, когда каждая вещь делалась на века и чинилась, а не выбрасывалась, как сейчас.

На втором этаже была комната, стилизованная под старую избу. Лавки, стол, самовар, половики на полу. Ира села на лавку, замерла.

— Представляешь, — сказала она тихо. — Сто лет назад здесь тоже кто-то сидел. Может, так же, как мы, смотрел в окно. Думал о чём-то своём. Любил кого-то.

— Думаю, любил, — ответил я. — Всегда кто-то кого-то любит. И сто лет назад, и двести. И через сто лет будет.

— Ты веришь в это?