Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 26

— Для начала, — сказал я, усаживаясь в кресло, — будьте добры, принесите нам полный комплект школьных учебников для начальной школы. Самых лучших и современных, какие у вас есть.

— Разумеется. Это займет несколько минут, — он учтиво поклонился и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Через несколько минут библиотекарь вернулся с первой стопкой аккуратно подобранных книг, которые он разложил на столе с заботливой точностью. Я взял верхнюю — букварь. Отец скептически хмыкнул, но я проигнорировал его.

— Вот, пап, держи, — я протянул ему книгу. — Открывай на любой странице.

Он открыл наугад и ткнул пальцем в короткий текст про фермера и его корову. Я прочел его бегло, без единой запинки, а потом кратко пересказал. Затем была арифметика.

— "Сложение и вычитание многозначных чисел в столбик", — прочитал отец из оглавления, и в его голосе прозвучала ирония.

Я молча взял со стола перо, обмакнул его в чернильницу и на чистом листе бумаги быстро решил несколько примеров, которые отец продиктовал прямо из учебника. Он долго смотрел на ровные столбики цифр, и его лицо стало серьезным.

Так мы и пошли — предмет за предметом. Природоведение, где я рассказал о круговороте воды в природе и о том, почему летом тепло, а зимой холодно. Основы географии, где я на карте, найденной в учебнике, показал все континенты, океаны и крупнейшие страны. Указал горы, крупные реки, моря, проливы.

Отец больше не иронизировал. Он методично брал учебник за учебником, открывал оглавление, зачитывал тему, а я отвечал. Иногда он просил меня что-то написать или нарисовать. С каждым моим ответом его лицо становилось все более мрачным и задумчивым. Он начинал понимать, что его сын, который никогда не сидел за школьной партой, не просто знает какие-то случайные факты. Он владеет всей системой магловского начального образования. И это было только начало.

Споткнулся я на основах истории Англии. Здесь у меня обнаружился огромный пробел в знаниях, ведь в прошлой жизни я изучал историю совершенно другой страны. Хронологию английских монархов я помнил лишь урывками: Вильгельм Завоеватель, королева Виктория, нынешний Георг V — вот, пожалуй, и все имена, что всплывали в памяти без труда. Всех этих Тюдоров и Виндзоров я помнил очень смутно. Пришлось выкручиваться, цепляясь за ключевые события, которые я знал лучше: Столетняя война, Война Алой и Белой розы, война за независимость американских колоний и, конечно, Наполеоновские войны. Рассказывая о них, я старался выстроить хоть какую-то логическую цепочку, чтобы скрыть свое незнание конкретных дат и имен правителей. Но по большому счету этого и не требовалось.

После того как мы разделались с начальной школой, атмосфера в кабинете неуловимо изменилась. Исчезла ирония, уступив место сосредоточенному любопытству. Услужливый библиотекарь, предугадывая наши желания, вскоре вернулся, бесшумно катя перед собой двухъярусную латунную тележку. На ней громоздились стопки книг — толстые, добротные тома по алгебре, геометрии, физике, химии и другим предметам — полный курс британской средней школы. Причем по каждому предмету он привез сразу по два-три альтернативных учебника от разных издательств.

— В разных школах предпочитают разных авторов, сэр, — пояснил он. — Я решил, что вам будет удобнее сравнить подачу материала.

Я благодарно кивнул. Это было даже лучше, чем я рассчитывал.

Отец взял в руки учебник по алгебре. Он молча и очень внимательно рассмотрел его: кожаный переплет с золотым тиснением, плотная бумага, строгие шрифты. В отличие от более тонких и красочных книжек для малышей, этот том внушал уважение.

— Ну, давай, — кивнул он, и в этом коротком слове уже не было снисхождения. Он пересел ко мне по ближе и положил книгу с раскрытым оглавлением между нами.

Я не стал открывать книгу.

— Арифметика, — начал я. — Десятичные дроби. Это способ записи обычных дробей, только в строчку, через точку. Например, одна вторая — это ноль целых, пять десятых. А одна четвертая — ноль целых, двадцать пять сотых. Это удобно, потому что с ними можно работать как с обычными числами — складывать, вычитать.

— Проценты, — продолжил я. — Это просто сотая часть от чего-либо. Если ты берешь в долг у гоблинов сто галлеонов под десять процентов, то вернуть должен будешь сто десять. А если они начислят сложные проценты, то в следующий раз десять процентов будут браться уже от ста десяти галлеонов, а не от ста. Поэтому с ними лучше не связываться.

На упоминании гоблинов отец криво усмехнулся, но ничего не сказал.

— Пропорции, — я перешел к следующей теме. — Это просто равенство двух отношений. Например, если на одно зелье нужно две лапки саламандры, то на три таких же зелья понадобится шесть лапок. Это и есть пропорция.

Я открыл учебник и показал ему несколько текстовых задач на движение и работу.

— Два поезда выехали навстречу друг другу… Два землекопа копали канаву… Это все решается через простые уравнения. Скорость, умноженная на время, равна расстоянию. Обозначаем неизвестное иксом и решаем.

Я взял перо и набросал на листе бумаги простейшее линейное уравнение.

— Переносим все неизвестные в одну сторону, известные — в другую, не забывая менять знак. Делим на коэффициент при иксе — готово.

Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и на чистом листе бумаги быстро решил несколько примеров, которые отец продиктовал прямо из учебника. Он долго смотрел на ровные столбики цифр, на то, как я без малейших колебаний оперирую дробями и процентами. Ирония на его лице медленно сменилась удивлением, а затем — чем-то новым.

Стало очевидно, что на этом уровне математику я знаю практически в совершенстве. Вместо того чтобы сдаться, отец, кажется, наоборот, вошел в азарт. В его глазах вспыхнул огонек исследователя, который наткнулся на неизведанный феномен. Вопрос "откуда ты это знаешь?" сменился другим, куда более интересным: "а что еще ты знаешь?". Ему стало любопытно нащупать границы моих знаний.

— Хорошо, — сказал он, откладывая учебник по арифметике. Его голос прозвучал бодрее. — С этим понятно. А геометрия?

В нем проснулся энтузиазм. Экзамен перестал быть для него нудной обязанностью и превратился в увлекательную игру.

Пришла очередь и геометрии.

— Теорема Пифагора, — объявил отец, прочитав название главы.

— "Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов", — без запинки произнес я. — Но слова — это просто слова. Тут лучше чертить.

Я оглядел стол. Чернильное перо было для этого не слишком удобным.

— Пап, можешь сделать мне карандаш? И линейку. Надо было сразу тебя попросить, а то не люблю эти перья.

Отец, не говоря ни слова, взмахнул палочкой. Гусиное перо, стоявшее в чернильнице, на глазах укоротилось, почернело и превратилось в обычный графитовый карандаш. Затем он направил палочку на тяжелый нож для разрезания бумаг из письменного набора. Тот вытянулся, истончился и стал деревянной планкой пусть и без какой либо шкалы, но идеально ровной прямоугольной формы.

— Спасибо, — сказал я, беря в руки привычные инструменты.

На чистом листе бумаги я быстро начертил прямоугольный треугольник, а затем, с помощью линейки, построил на каждой его стороне по квадрату.

— Вот одно из самых простых доказательств, — сказал я. — Площадь этого большого квадрата, построенного на гипотенузе, равна сумме площадей двух малых квадратов, построенных на катетах, и четырех одинаковых треугольников…

— Занятно, — протянул отец, вглядываясь в мой чертеж. — У нас в нумерологии тоже много построений, связанных с треугольниками…

— Теперь площади, — продолжил я, откладывая карандаш. — Площадь прямоугольника — это произведение его сторон. Площадь треугольника — половина произведения основания на высоту. А площадь круга… — я на мгновение задумался, вспоминая формулу, — это пи, умноженное на радиус в квадрате. Пи — это такая особая константа, примерно три целых и четырнадцать сотых.