Афоня. Старая гвардия. Дилогия (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 22

Я не перебивал. Вот это вот «наше замечательное государство…» я уже слышал. Например тогда, когда людям сначала раздавали акции вместо зарплат, а потом благополучно скупали их за бесценок под угрозой увольнения.

— Понятно, — наконец сказал я. — И что же именно предлагает это самое… замечательное государство?

Но на мой вопрос эта мадам, по сути, даже внимания не обратила. Будто я и не спрашивал вовсе. Она просто продолжила гнуть свою линию, пёрла вперёд по своему сценарию, как каток.

— Мы поставим вас на учёт, организуем лечение…

— Ясно всё, барышня, — перебил я. — очень мило с вашей стороны, но смею вас заверить, что ни ваша помощь, ни любая другая мне не требуется. Чувствую я себя более чем великолепно.

Сказав, я уже собирался идти дальше по коридору, к выходу. Не дожидаясь, чем там закончится разговор начальника отдела с участковым. Формально меня отпустили, вопросов ко мне нет, а значит — до свидания.

Но сделать я успел всего пару шагов.

Мужик с папкой, который до этого стоял молча и изображал мебель, вдруг шагнул вперёд. Он встал прямо передо мной, перегородив проход.

Я сначала даже не понял, что происходит. Просто остановился и посмотрел на него.

А он, ничуть не смущаясь, растянул на лице такую же фальшивую, выученную улыбку, как у его напарницы.

— Извините, Афанасий Александрович, но вы никуда не пойдёте.

Вот тут я, признаюсь, слегка опешил.

— Это ты, что ли, за меня решать будешь? — холодно спросил я.

Мужик заметно вздрогнул от интонации. Машинально сделал шаг назад, потом ещё один, освобождая мне дорогу. Но, видимо, по инструкции одному ему было действовать нельзя. К нему тут же подскочила мадам.

— Я могу это подтвердить, Афанасий Александрович, — быстро заговорила она.

Барышня встала сбоку, плечом к плечу с напарником, снова отрезая мне путь.

— Сейчас вы находитесь в состоянии шока. Вы просто сами… вы не до конца осознаёте, что происходит, и не понимаете, что находитесь в опасности! И пока вы не пройдёте соответствующий осмотр, мы вас отпустить никуда не можем, — выдала она своё «заключение».

Вот это, блин, дела.

Два каких-то молокососа — ни формы, ни погон, ни службы за плечами… И стоят тут, на полном серьёзе объясняют мне, куда я могу идти, а куда не могу. Что мне разрешено, а что запрещено.

Дела… Очень интересные дела.

— Вы слишком пожилой человек, — продолжила эта барышная своим пластиковым голосом. — А в таком почтенном возрасте некоторые решения, которые вы принимаете, могут оказаться ошибочными. Так по закону положено!

— Погоди-ка, милая, — хмыкнул я. — Иногда, но не всегда, разумеется, законы можно и проигнорировать. Особенно если это закон о праве, а не об обязанности. Ещё раз спасибо, но вынужден покинуть вашу компанию.

С этими словами я двинулся дальше по коридору. Слушать всю эту несусветную чушь я даже не собирался. Ещё чего мне не хватало — чтобы какие-то бумажные деятели решали за меня мою судьбу. Я свою жизнь прожил так, что мне теперь лекции читать — и то поздновато.

Но дорогу мне по-прежнему перегораживал всё тот же непонятный тип с папкой в руках. Стоял, мялся, вроде бы, и не герой, но всё ещё пытался изображать преграду.

— Отойди-ка, мой хороший, с дороги, — попросил я. — А то я ненароком могу габариты не рассчитать.

На этот раз я уже не улыбался. И этого оказалось достаточно. Мужик будто очнулся. Лицо у него дёрнулось, он отступил к стене, освобождая мне проход.

Но вот женщина — как её там, вроде, Ксения Ивановна — так просто сдаваться не собиралась.

Она шагнула ко мне, почти вплотную, снова пытаясь перекрыть путь. Следом затараторила своим противным, писклявым голоском:

— Нет, Афанасий Александрович, вы никуда не пойдёте… Вы подождите, вас вообще-то и из полиции ещё никто не выпускал.

«Приятное» внимание стало меня откровенно напрягать. Нет, я, конечно, слышал и раньше про всякие странности. Где-то старикам после восьмидесяти алкоголь не продают, даже если руки не дрожат и язык на месте. Или вон в Государственной думе обсуждали ограничения по возрасту для вождения автомобиля.

Но это всё — ограничения как-никак, а тут, вроде, про помощь мне втолковали. В девяностые нашему главному дерьмократу от стариков единственное, что было нужно — чтобы они сдохли поскорее. И пенсию платить не надо было. А тут вон что, без помощи прямо-таки и не уйдёшь.

Догонят и облагодетельствуют.

Улыбочки, разговоры — это ладно, я сам кого хочешь перешучу. Здесь же речь шла совсем о другом. Меня уже пытались насильно ограничить в свободе передвижения.

Кто они вообще такие — эти двое? Органы опеки? Социальная служба? Комиссия по заботе о престарелых? Да хоть трижды «защита» — мне их навязчивая опека была не просто не нужна, она мне сейчас мешала.

Уступишь этим «помощничкам», поедешь «просто на осмотр» — а дальше тебя повезут туда, куда сам не планировал.

Интересно, зачем я им нужен? Просто для отчётности? Или тут кроется что-то ещё?

Ведь женщина стояла передо мной намертво и отступать явно не собиралась. Я на секунду всерьёз задумался о том, чтобы повысить голос. Стоило крикнуть что-нибудь про незаконное удержание и нарушение конституционных прав, и сюда моментально сбежались бы нормальные сотрудники, а не эти «помощники». Но дело-то у меня теперь уж больно тонкое. Все-таки лишний шум мог обернуться для меня куда большими проблемами.

И в этот момент за моей спиной раздался глухой, тяжёлый удар. Такой звук бывает, когда кулак со всей силы опускается на стол, ставя точку в разговоре. Я даже не оборачивался — и так было ясно, откуда он донёсся.

Кабинет участкового.

Похоже, разговор между майором и подполковником закончился. И закончился не в пользу начальника отдела. Холмс-таки переспорил Самуилыча, и никак иначе.

Я видел, как вздрогнули мы оба помощничка. И уже собрался аккуратно отодвинуть эту навязчивую даму и пройти дальше. Но не тут-то было!

В наш коридорчик почти бегом влетела девчонка.

— Ой-ой! Стойте, стойте!

Молодая, совсем ещё юная. Светловолосая, с растрёпанными прядями, выбившимися из причёски.

Она бежала так быстро, что тормозить пришлось резко, со скрипом каблучков, почти врезавшись в нас. Тут же она уставилась на меня.

Внимательно, цепко, будто сверяла что-то у себя в голове. Потом девчонка торопливо достала телефон из своей сумки и, не отрывая от меня глаз, ткнула пальцем в экран.

Посмотрела на экран, потом снова на меня. Потом снова на экран.

— Да-да-да, — бормотала она, будто и не нам, а сама себе.

Её брови чуть приподнялись, как будто она, наконец, нашла то, что искала.

Женщина из соцслужбы заметила её и раздражённо обернулась:

— Вы кто такая, девочка? Вам сюда нельзя…

Но девчонка её не услышала.

— Афанасий Александрович, — выпалила она, глядя на меня с каким-то странным восторгом, который трудно было не заметить, — это же вы?

— Допустим, — согласился я.

— Меня зовут Анастасия Фролова, — быстро представилась она. — Я собственный корреспондент Telegram-канала «Жизнь провинциального городка».

Я опять оказался в ситуации, когда все сказанное было понятно по отдельности, а вместе превращалось в кашу.

— Афанасий Александрович, — продолжила она, — я очень прошу вас ответить на пару моих вопросов.

И, естественно, моего согласия она дожидаться не стала. Девчонка явно решила ковать железо, пока горячо. Подставила телефон поближе, воздуху набрала побольше и выдала:

— Скажите, пожалуйста, а какое отношение вы имеете к Афанасьеву Александровичу Агафонову?

Фамилию она произнесла чётко и уверенно.

Я не сразу понял, что именно она имеет в виду. Даже слегка нахмурился. Но в следующую секунду боковым зрением заметил экран её телефона. И на экране я увидел… свою фотографию.

Этот снимок делал я, когда-то давно, для статьи в одной из советских газет…