Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ) - Любич Ася - Страница 17

А он — просто привык врать.

И гладил мои волосы ночью, и целовал пальцы, будто правда любил. А я... я позволила. Я верила. Я жила в этом — дни, недели...

Глубокий вдох рвёт грудь изнутри. Как лезвие. Как будто воздух больше не хочет ко мне. Как будто даже он — его.

Я делаю шаг.

Почти к машине.

Почти к нему.

И останавливаюсь.

Тишина вокруг — звенящая. Как на сцене, перед финальным занавесом.

Я подтягиваю рюкзак. Спина прямая. Руки дрожат. Вдох — первый настоящий. Не из его воли. Не по его приказу. Мой.

И я бегу.

Не красиво. Не по фильму. Просто бегу. Как животное, как человек, как кто-то, кто понял — если не убежать сейчас, сдохнешь.

Дождь мелкий. Скользкий. Мокрые капли бьют по лицу, как плевки. Асфальт плывёт под ногами. Люди — размытые, ненастоящие.

Плечо ноет — рюкзак тянет вниз. Щека горит, но мне плевать. Это кожа. Заживёт.

А вот то, что внутри…

Нет.

Это не заживёт.

Это останется. Как клеймо. Как пятно, которое ничем не отмыть.

С каждым шагом — умирает одна Аня.

Аня, которая верила. Аня, которая хотела быть любимой.

С каждым шагом — я становлюсь другой.

Пустой. Израненной.

Я бегу, пока не заканчивается дыхание. Пока не начинают жечь лёгкие. Пока не начинают дрожать колени. Потом иду. Просто иду, не разбирая дороги. Люди — размытые силуэты. Машины — шум без смысла. Дома — одинаковые, чужие.

Когда глаза начинают щипать — я даже не понимаю, от ветра это или от слёз. Но я не стираю их. Плевать. Плевать на всё.

Я оказываюсь в каком-то парке. Или сквере. Плитка под ногами. Голые деревья. Мокрые лавки. Тусклый свет фонаря. Пахнет влажной землёй и сыростью. Всё серое. Как внутри.

Сажусь прямо на бордюр. Холод пробирает до костей. И только тогда, когда вокруг никого, когда даже машины за дорогой проезжают будто в другой жизни, начинаю плакать. Не тихо. Не сдержанно. А по-настоящему. Горько, отчаянно, с хрипами и всхлипами, как будто изнутри вытаскивают что-то живое.

Весь этот месяц я жила в иллюзии. В красивой, удобной, даже местами уютной. Мне казалось, что у меня появились друзья. Почти родные люди.

Мне казалось, что я наконец-то не одна.

И даже их чёртова религия… Я начала понимать. Принимать. Я сидела на кухне с Аминой и слушала, как она читает суры. Видела, как они молятся, как держатся вместе. И мне казалось — я могу стать частью этого.

Потому что я устала. Я так устала быть одна.

С тех пор как отец ушёл, а мама умерла — я всё время одна. Сначала детдом, потом комната в общаге. Брат где-то рядом, но занят своими делами, своими бедами. Он всегда был — и никогда не был.

А тут… тут я впервые за столько лет почувствовала, что у меня есть семья.

Что я важна.

Что меня видят.

И всё это — развалилось в один миг. Потому что он женат. Потому что всё это ложь. Потому что, как только договор закончится, мне не будет места в их мире.

Я — чужая. Посторонняя. Девочка на время.

И всё, во что я успела поверить, просто рассыпалось.

Слёзы жгут. Лицо мокрое. Нос заложен. Дыхание рвётся.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать.

Мне больно.

Стыдно.

Пусто.

И только одна мысль бьётся в голове, как птица в клетке:

Что теперь?

Я не знаю, сколько времени прошло. В какой момент я поднялась, смахнула слёзы рукавом и просто пошла. Ноги сами привели меня на набережную. Река течёт неспешно, тяжёлая, серо-зелёная, с мутным блеском на волнах. Вода всегда казалась мне чем-то живым. Она может унести. Может спрятать. Может успокоить.

Я иду медленно. Глаза опухшие, лицо всё ещё горит от холода и слёз. Вряд ли кто-то обратит внимание. Люди проходят мимо, уткнувшись в телефоны, кто-то гуляет с собакой, кто-то смеётся. А у меня внутри пусто. И только выглянувшее солнце издевательски светит прямо в лицо.

И тут — замечаю движение на воде.

На сапе — стоя, как будто это скейт, только по воде — молодой парень. Высокий спортивный, лёгкий, и что-то в нём восточное. Лицо загорелое, волосы чёрные и влажные, чуть вьются. Он машет мне рукой, и не просто так — так, словно знает меня.

Я замираю. Инстинктивно вытираю щёки, отворачиваюсь. Зачем? Что ему надо? Почему он улыбается, будто всё в этом мире в порядке?

И вдруг — всплеск.

Оборот головы — и сап качается пустой. Парень в воде. Он плывёт, мощно, уверенно, большими гребками, таща за собой доску.

— Я дико неуклюжий, — смеётся он, сбивая капли с лица. Его голос тёплый, хрипловатый, будто облит мёдом и дымом.

— Тебе нужна помощь? Вызвать скорую? Ты же чуть не утонул, — спрашиваю я, отступая ближе к воде, напрягшись.

— Да кого там. Река-то мелкая, — он шутит так легко, будто упасть в воду — это способ начать разговор. — Стой, не уходи, — добавляет он уже тише, с каким-то странным, почти серьёзным взглядом. — Мне и правда нужна твоя помощь.

— Какая? — хмурюсь. Наверное, сейчас будет какая-нибудь тупая фраза.

— Хочу, чтобы ты улыбнулась.

И он резко протягивает мне ладонь. А на ней — рыбка. Мелкая, юркая, блестящая. Она тут же выскальзывает, прыгает обратно в воду, брызги разлетаются ему на лицо.

Это так нелепо. Так неожиданно. Так…

живое.

Я хохочу. В голос. Без защиты, без фильтра. Хохочу как ненормальная, и сама пугаюсь своего смеха. Лёгкого, настоящего, как будто кто-то щёлкнул пальцами и отключил всё горе.

— Боже… — выдыхаю, не веря, что вообще могу смеяться.

Он улыбается. Его глаза — тёмные, живые, с огоньком.

— Я Камиль.

— Я Аня, — отвечаю, всё ещё улыбаясь, будто впервые произношу своё имя, как новое.

***

Девочки, я вас прошу, давайте не устраивать спор по поводу религий и того, что в них происходит. Как вы заметили, я не упоминала никаких наций, тут каждый волен додумывать сам. Это вселенная моих книг и там может происходить все что угодно. А Для Тиграна женщины лишь вещи, которые можно при желании пнуть, если сильно надоели. И я очень расчитываю, что именно Аня внесет в его сознание и реальность изменения, которые заставят его поменять свои принципы. Но за ваши эмоции огромное спасибо, они меня очень сильно вдохновляют)))

***

Предагаю заглянуть в новинку шикарных авторов Виктории Королевой и Екатерины Царицыной «30 ночей в постели бандита»

- Тебе почти удалось перехитрить меня, девочка, но чуть-чуть не считается, - бандит сильнее сжал пальцы на моем горле, утверждая свою власть.

Шакир не делал мне больно, но подавлял, ломал, подчинял своей воле.

- Чего ты хочешь? – Прошептала, надеясь уговорить бандита, отменить смертный приговор.

- Тебя, Варя. Я хочу тебя в своей постели.

- Но ты не отменишь казнь?

- Через месяц ты умрешь за преступление отца и собственную дерзость, хотя… - Шакир недобро усмехнулся, - возможно, тебе удастся удивить меня и отсрочить неизбежное. Шахерезада рассказывала сказки, чтобы выжить, мне одних сказок будет мало, но ты умная девочка, придумаешь, как меня удивить, да? Если мне понравится, проведенная с тобой ночь, то утром тебя не казнят, и тридцать дней превратятся в год, два… десять…

Мой отец предал правящий клан, и теперь я вынуждена проводить в постели бандита каждую ночь, а утром он решает проживу ли я еще один день или умру. Удастся ли мне, как Шахерезаде пленить жестокого монстра и избежать смерти?

Глава 19.

Мы стоим у самой кромки берега. Вода холодная, прозрачная, почти серебристая. Она играет бликами на поверхности, щекочет пятки, будто заигрывает. Камиль протягивает руку, глаза прищурены от солнца:

— Ну что, рискнёшь? Научу. Только не смейся, если опять грохнусь.

Я улыбаюсь в ответ — не потому что легко, а потому что странно.

Словно кто-то другой улыбается. Та, что жила во мне до всего этого. До боли. До страха. До него.

САП под ногами чуть покачивается — гибкий, как живой. Вода стучит о борт, холодом вползает под кожу, но уже не пугает.