На дне Марса пустыни - Палёк Олег - Страница 20

Ильсен скользнула на скамью рядом.

– Вижу, кое-кто воюет не мечами и не стрелами, – она показала пальчиком в сторону состязающихся бадавиев, а затем перевела взгляд на кружку Имбы. – Осторожней, с этим можно и голову потерять.

– С тобой и голову потерять не жалко, – улыбнулся Имба и, повинуясь внезапному порыву, обнял ее, притянув к себе. Их губы встретились в поцелуе – стремительном, полном неожиданной нежности.

Ильсен не отстранилась. Напротив, она ответила ему с такой же силой, а потом, оторвавшись, прошептала:

– Я… надеялась, что ты обратишь на меня внимание.

– Тебя не смущает, что все… так быстро? – спросил он, глядя ей в глаза.

Девушка рассмеялась, и в ее смехе звенела свобода пустынных ветров.

– Здесь все происходит быстро. А я о тебе знала давно, матери наших обителей говорили о тебе.

– Говорили хорошо?

– Разное… – она отвела взгляд, и в ее голосе прозвучала легкая уклончивость. – Что ты слаб, что ты не наш и не сможешь защитить наших детей. Но… я вижу, что это не так.

Имба пожал плечами, чувствуя знакомый привкус горечи.

– Но я и вправду родился не в пустыне, а в городе.

– И это я знаю. Но Сетер – Отец твоей обители, а я дочь Самуэля, Отца Обители Посланницы. Наша обитель считается священной – там, как предсказано в Черной Книге, произошло откровение самой Посланницы.

– Ла Да… Арасуль? – догадался Имба.

– Да, – улыбнулась девушка.

– Понятно. Политика. И религия.

Ильсен рассмеялась снова, прижимаясь к его плечу.

– Мне все равно. Главное, что ты теперь рядом.

Имба вздохнул, осознавая, что пустыня, так или иначе, опутала его своими незримыми сетями. В вязкой тишине предвечерья, где каждый порыв ветра приносил с собой привкус железа и соленого песка, он чувствовал себя частью чего-то большего – неотъемлемым фрагментом этого сурового, безжалостного мира. Но и он сам, казалось, обладал странным притяжением: его судьба незаметно вплеталась в судьбы тех, кого он встречал на пути, как если бы сама пустыня выбирала, с кем ему идти дальше.

Он понял это не сразу – только когда Тони и Дрем не вернулись в свои обители, не растворились среди серых стен и живых улиц грибницы, а приняли решение идти с ним к Отцу. Для Имбы это было почти откровением: он не знал, что так можно – вырваться из привычного круга, бросить вызов установленным порядкам. Но Тони и Дрем лишь переглянулись и коротко ответили, что пока бадавии молоды, матери и Отцы поощряют их жажду увидеть мир – будто бы это не риск, а долг юности, обязательная инициация перед взрослением.

Так у Имбы появились невеста и друзья. Парадоксальное простое счастье – и в то же время неуловимая тревога. Правда, зайти в его Обитель друзья отказались.

– У нас свой путь, – сказал Тони, и в его глазах горел решительный, почти фанатический огонь. Слова прозвучали тихо, но от них веяло холодком – не обидой, не упреком, а чем-то окончательным, как приговор.

– Да, – поддержал Дрем, опуская взгляд в песок. – Мы идем к Непримиримым.

Имба, не сразу уловив смысл, переспросил:

– Кто это?

Тони медлил с ответом, будто взвешивал каждое слово:

– Те, кто поклялся истребить Субстрат. Мы поняли это в здесь, в Первой Обители. Здесь каждый находит свое предназначение. Женись, Имба, расти детей. А мы… мы будем защищать тебя.

Имба на мгновение замер, ощущая странную иронию, почти горечь: подростки, младше его, отказываются от своих семей, чтобы защищать его семью. Его едва ли признавали мужчиной среди бадавиев, а они уже записали его в старики, в тех, кого требуется охранять. И Симбионт Первой Обители – почему он отправил их к Непримиримым, а его с Ильсен вернул в родную Обитель? Как ни сопротивляется, его судьбой распоряжается не он сам, а кто-то другой. Но вслух Имба произнес другое – слова, в которых смешались благодарность и печаль:

– Спасибо… воины. Надеюсь, наши пути еще пересекутся.

Тони и Дрем сняли рюкзаки, достали по бутылке воды. Их движения были быстры, но в них сквозило напряжение, как у людей, знающих цену времени. Имба последовал их примеру: открыл свою флягу, ощутил прохладу пластика в ладони. Они сделали по символическому глотку и обменялись бутылками – древний жест путников, знак доверия и общей дороги, которую теперь каждый выбирал сам.

Имба открыл люк, ведущий в Обитель, но не стал спускаться сразу. Обняв Ильсен за плечи, он стоял и смотрел вслед, как силуэты новых друзей медленно растворяются в багряной дымке пустыни. Их фигуры все сильнее расплывались, теряясь среди фиолетово-оранжевых теней, уходя в неизвестность, которую сами избрали. Он не знал, увидит ли их когда-нибудь снова, но чувствовал: теперь его жизнь неотделима от их выбора, как песок неотделим от ветра.

Глава 9

Под куполом города царила тишина – та особенная, густая тишина, что наступает после ночной песчаной бури. Красная пыль, пробившаяся через пленку, еще висела в воздухе зыбкой дымкой, и свет казался приглушенным, почти ласковым. Город дышал ровно, размеренно – сквозь фильтры, вентканалы, сквозь шепот молитв и железную сетку расписаний. По периметру стояли дежурные клирики; у входов – офицеры; в коридорах Академии – керамические статуи святых.

Лада приняла Лету у панорамного окна, выходящего на центральную площадь. Внизу на плацу маршировали клирики – крошечные, почти игрушечные фигурки; инструктор что-то выкрикивал, но слова терялись, не долетая до высоты. Лада была облачена в белое, почти прозрачное одеяние, и в ее спокойствии было что-то от отполированного камня, из которого выжгли все прожилки.

– Их грех не вера, – сказала Верховный Жрец, не оборачиваясь, глядя вдаль, – их грех – поступки. Они торгуют тем, что должны отдать городу, и берут то, что наш голодный народ должен получить от нас. Найди их и уничтожь. Ищи под Академией, в подземельях.

– Да, – коротко ответила Лета. – Мои люди уже ведут разведку.

– Будь безжалостна. Они убивают наших офицеров и забирают горожан в рабство. Какое может быть снисхождение за такие преступления?

Лета склонила голову и вышла без возражений. Спорить с Ладой было все равно, что пытаться криком вызвать дождь в пустыне: много шума с нулевым результатом.

У главы разведки был небольшой кабинет в глубине Академии, бывший наблюдательный пункт за куполом. Воздух здесь всегда отдавал клеем для ремонта пленки и холодным металлом. На массивном столе лежали бумаги, полученные из сейфа убитого генерала Динмода. Его смерть – не ее рук дело; то ли внутренние разборки, то ли, по слухам, ликвидация Ликоном. Сейчас это не имело значения. Ценились только документы. Лета разложила их веером, словно гадальные карты, провела пальцем по выцветшим, почти незаметным чернилам. Старые тоннели, сортировочные узлы, кладовые с запасами воздуха и фильтров; опечатанные резервуары с водой; заброшенные шахты, где когда-то бурили породу; подвалы Академии, где хранились стратегические материалы. Динмод педантично подписывал все, даже слухи были систематизированы и индексированы – его аккуратность не угасла до самого конца.

Теперь по этим подземным путям бродила Освободительная армия. Не призраки – налетчики и убийцы. Порождение тьмы и безысходности. Если бы их деятельность ограничивалась грабежами, Лета давно их задержала. Но они поддерживали Сопротивление, а Сопротивление – их. По сути, банда Кадара стала боевым крылом назревавшего мятежа против Церкви. По агентурным сведениям, они торговали с бадавиями, обменивая монацитовый песок на свежие продукты – под землей на консервах долго не протянешь.

Лета вернулась к сводкам. Монацитовый песок – тяжелая, плотная фракция из серых дюн, радиоактивная из-за тория. Кто-то наладил его поставки в город. На реакторе из песка производили батареи и продавали бадавиям. Изотопные источники давали много тепла, мало электричества, но были долговечны и не требовали обслуживания. Они были опасными из-за излучения и проблемной утилизации. Город давно обещал провести бадавиям силовые линии, но мощности реактора не хватало, тогда как нейтронное излучение – ключ к производству батарей – было бесплатным. В этой схеме явно просматривались интересы контрабандистов из подземелий. Если раньше Динмод почти открыто зарабатывал на этом, то теперь в бизнес вошел Кадар.