К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 33

— В управу? — переспросил ревизор. — И что же?

Татищев быстро кивнул и тут же насупил бровь на нашу недогадливость.

— Разговор, понимаете ли, проходил в закрытом кабинете. Без свидетелей. Дверь заперли изнутри и меня начали расспрашивать о старых документах. О датах подписаний, журналах учёта…

Алексей Михайлович нахмурился.

— Каких именно журналах?

— Медицинских, — ответил Татишев. — Журналах приёма, выдачи лекарств, служебных записках за последние месяцы. Они спрашивали не вообще о работе больницы, а о конкретных бумагах.

Доктор в возмущении чуть повысил голос, но тут же опомнился и снова перешёл на шёпот.

— У меня потребовали принести журналы. Все записи за прошлые месяцы. Часть бумаг уже изъяли для проверки.

Я почувствовал, как внутри холодеет от неприятного предчувствия.

— И что же дальше? — спросил я.

Доктор отвёл взгляд и медленно проложил, каждое слово явно давалось ему с трудом:

— Мне… Господа, мне велели переписать журнал за прошлый месяц.

Слова прозвучали буднично, но их смысл стал понятен лишь спустя мгновение.

— Переписать? — переспросил ревизор. — Как — велели.

— Да, — подтвердил Татищев. — Всё так. Переписать заново. Аккуратно, без помарок. С исправленными датами и записями.

Он замолчал, давая нам время осмыслить сказанное. Алексей Михайлович медленно опустился на стул, не сводя взгляда с доктора.

— Вы полагаете, что проверяют вас лично?

— Я в этом уверен, — ответил Татищев.

— Как вы думаете, что это может означать? — спросил ревизор.

— Как же что! Как — что! Меня готовят в мальчики для битья! Меня хотят сделать ответственным за нарушения! — выпалил он. — Разговор в управе был, как они выразились, предупредительным.

Он горько усмехнулся.

— Но формулировки… формулировки были предельно ясны.

— Доктор, возьмите себя в руки, прошу. Какие именно? — уточнил я.

Иван Сергеевич, подуспокоившись, начал почти дословно воспроизводить услышанное:

— Мне сказали, что в связи с обнаруженными несоответствиями может потребоваться служебное расследование. Подчеркнули, что дело это сугубо формальное и направлено лишь на выяснение обстоятельств. Но…

Он на мгновение умолк, затем, с видимой мукой, добавил:

— После этого последовал намёк на возможный перевод. Для дальнейшей службы в отдалённой губернии.

— Временный перевод? — уточнил я.

— Именно так и было сказано, — кивнул доктор. — Временно, до окончания разбирательства.

Он посмотрел на нас обоих.

— Господа, господа! Это не шутки, я слишком хорошо понимаю смысл таких слов. Сначала будет служебное расследование, затем заключение комиссии, а после… ссылка или уголовное дело. В зависимости от того, что окажется удобнее.

Алексей Михайлович задумчиво отбил такт пальцами по столешнице.

— Вы уверены, что всё именно так?

Татищев поднял на него погасший и очень усталый взгляд.

— Я слишком хорошо знаю порядок подобных дел, Алексей Михайлович… Меня ведь делают крайним, не так ли? Потому позвольте спросить прямо, господа, может ли ревизия меня защитить?

Ревизор опустил взгляд на лежащее перед ним признание аптекаря, не спеша давать ответ. Его молчание было красноречивее любых слов, и доктор, заметив это, поспешил уточнить свою просьбу.

— Мне нужна помощь, — признался он. — И защита от последствий проверки. Без поддержки я стану удобным виновным и… вы понимаете, я уже ничего не смогу с этим сделать.

Он сделал короткую паузу и посмотрел на нас пристально, почти испытующе.

— Если я расскажу правду, — добавил он, — сможете ли вы меня защитить?

Я ответил прежде, чем Алексей Михайлович успел что-либо сказать.

— Защита возможна только при полном сотрудничестве, — объяснил я. — Частичные признания не помогут.

— Ах, добралась до меня сульба-злодейка… Пусть сотрудничество, пусть признание, я согласен! — выпалил Татищев. — Я не буду нести ответственность за чужие грехи!

Доктор заметался по комнате, размахивал руками, в этот миг забыв об осторожности. Когда он выплеснул все накопившиеся внутри эмоции, я снова заговорил:

— Тогда начнём с главного. Нам, чтобы действовать, недостаточно намёков — нужны конкретные факты. Фамилии, должности и… сам механизм работы этой схемы.

— Весь механизм… — снова замялся доктор.

— Поверьте, вам нечем будет нас удивить, я почти уверен в этом, — с лёгкой усмешкой произнёс я. — Мы и сами способны это высчитать, и, можно сказать, сделали это. Так что говорите, Иван Сергеевич, говорите.

Алексей Михайлович кивнул, поддерживая мои слова.

Доктор медленно снял перчатки, сложил их на край стола и сел, тяжело опустившись на стул.

— Перед проверками отчёты всегда приводят в нужный вид, — признался он. — Это делается заранее….

Татищев боязливо поднял глаза и убедился, что мы слушаем внимательно, после чего продолжил увереннее:

— Сначала собираются отчёты всех учреждений. Больница, склады, богадельня, аптечные ведомости — всё свозится в одно место.

Алексей Михайлович заерзал на стуле от нетерпения.

— Куда же? В управу? — уточнил ревизор.

— Не сразу, — покачал головой доктор. — Сначала их проверяют люди гласного Мухина. Исправляют неточности, приводят цифры в соответствие. Данные корректируются до передачи бумаг на подпись.

Сейчас, по сути, Татищев подтверждал слова аптекаря, изложенные в его объяснении. Та схема, на которую я вышел несколько дней назад умозрительно, вычерчивая стрелки на бумаге, теперь обретала под собой фактические доказательства, от которых уже нельзя было так просто отмахнуться.

— Цифры приводятся в соответствие с ожидаемыми результатами, — продолжал Таоищев. — Всегда заранее известно, какие отчёты должны быть представлены наверх.

— Кто же отдаёт распоряжения на исправления? — спросил я.

Татищев не стал юлить, твердо решив идти до конца.

— Через канцелярию, — ответил он. — Распоряжения приходят оттуда… Мухин. Это его рук дело.

На лице Алексея Михайловича мелькнуло понимание масштаба происходящего.

— Канцелярия координирует действия разных учреждений? — уточнил ревизор.

— Именно так, — подтвердил доктор. — Бумаги собираются, сверяются и возвращаются с указаниями, что следует исправить и коим образом оформить отчёты.

Ревизор обменялся со мной коротким взглядом.

Далее Татищев говорил уже без прежней осторожности, будто сам факт того, что мы сидели втроём за столом гостиничного номера, в стороне от чужих ушей, позволял ему на время забыть о привычной уездной сдержанности. Он сидел, опираясь ладонями о край стола, и говорил тихо, но уверенно.

— Видите ли, господа, все распоряжения, касающиеся учреждений уезда, так или иначе проходят через канцелярию. Без согласования там ничего не делается. Ни закупка, ни отчёт, ни смета.

— Вы хотите сказать, что без канцелярии невозможно утвердить ни один отчёт? — поинтересовался ревизор.

— Совершенно невозможно, — подтвердил Татищев. — Все бумаги возвращаются туда на согласование. Всегда.

— А какие именно учреждения проходят через эту цепочку?

Татищев слегка вздохнул, заранее понимая, что этот вопрос неизбежен, и начал перечислять, загибая пальцы.

— Больница, разумеется. Затем склады уездного продовольствия. Работы по мосту через реку. Дорожные подряды, чем Иван Феддорович ведает у нас… Всё это требует отчётов и смет, а затем согласования. Все отчёты сначала составляются на местах, затем отправляются в канцелярию для проверки и утверждения.

Алексей Михайлович, не выдержав откровений, поднялся и заходил по комнате с сцепленными за спиной руками.

— И ведь верно, что речь идёт не о каком-то одном нарушении…

— Речь идёт о системе, — договорил за него я.

Его сейчас, судя по лицу, особенно уязвило, что именно это он пытался доказать Михаилу Аполлоновичу — а тот не поверил. Я же пододвинул к доктору лист бумаги и чернильницу, стоявшие на столе.