К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 34

— Полагаю, ваш рассказ следует зафиксировать письменно, господин доктор, — сказал я. — От того, что мы с вами втроём всё знаем, дело не сдвинется. Письменные показания необходимы прежде всего для вашей же защиты. Устный разговор легко забывается или искажается, а бумага остаётся.

Татищев колебался.

— Защиты? — переспросил он.

— Именно так, — подтвердил ревизор. — Если дело примет ход, ваши слова должны существовать в виде документа. И тогда с вами практически гарантированно ничего не произойдёт.

— В таком случае я теперь же изложу…

Поправил рукав и взяв перо, доктор несколько раз проверил его кончик на краю чернильницы.

— Что именно вы считаете необходимым указать? — спросил он, не поднимая головы.

— Прежде всего порядок исправления отчётных документов, — ответил я. — Затем роль канцелярии в согласовании бумаг и участие гласного думы в этих действиях.

Татищев начал писать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом пера по бумаге. Прошло несколько минут, прежде чем он отложил перо и осторожно перечитал написанное вслух. Затем он вывел подпись, поставил дату.

— Прошу, — сказал он и передал лист ревизору.

Тот принял бумагу, а Татищев поднялся из-за стола, выпрямился и снова надел перчатки, спеша вернуть себе привычный облик человека, не имеющего отношения к происходящему.

— Господа, прошу считать мой визит частным и не разглашать его.

— Разумеется, — заверил я. — Ваше участие останется между нами до тех пор, пока обстоятельства не потребуют иного.

Он благодарно кивнул, на мгновение задержался у двери. Только убедившись, что коридор пуст, он вышел. Я видел, как он старается и не может расправить плечи.

Когда дверь закрылась, ревизор положил лист с признанием Татищева на стол, рядом с признанием аптекаря.

— Ситуация изменилась, Сергей Иванович…

От автора:

Я попал в 1942 год вместе с объектом по изучению БПЛА. Война, леса, враги вокруг — и только беспилотники из 2025 помогают мне выжить

https://author.today/reader/517746/4891074

Глава 16

Дверь за доктором закрылась, оставив нас с ревизором наедине с бумагами на столе и ощущением, что разговор неизбежно должен перейти от слов к решениям. Алексей Михайлович, справляясь с напряжением, кашлянул в кулак.

— Доказательства сильные, — сказал он. — Слишком сильные, чтобы их можно было просто не заметить… и всё же я боюсь, что и этого окажется недостаточно.

Я понимал, к чему ревизор ведёт — Лютов-старший был уж больно ретив. Но слушал внимательно.

— Моему отцу известно, что в уезде далеко не всё в порядке, — продолжал он. — Но… именно поэтому я опасаюсь, что он не станет менять своего решения.

Алексей Михайлович как-то виновато вздохнул.

— Тем более что бал уже завтра.

Спорить было не с чем. В этом времени странно переплетались светская жизнь и служба, потому торжество легко здесь может стать частью работы государственной машины. Самым важным винтиком, а то и рукояткой.

— После бала изменить выводы будет почти невозможно, — заверил ревизор. — Это станет публичной точкой завершения ревизии. Да вы и сами знаете, Сергей Иванович…

Я кивнул, соглашаясь с его словами, и на мгновение задержал взгляд на бумагах, лежавших перед нами. Следовало понять, каким образом эти листы смогут противостоять целому уезду, уже готовому объявить себя благополучным и примерным, чтобы только продолжать свои тёмные делишки.

— Вы правы, Алексей Михайлович, — сказал я. — Спорить с Михаилом Аполлоновичем напрямую бесполезно. Его нельзя убеждать словами, нам нужно заставить вашего отца увидеть все это собственными глазами.

— Увидеть… что именно?

Я задумался, подбирая слова так, чтобы они звучали естественно и не слишком резко для этого времени, где даже очевидные вещи принято облекать в осторожные формулировки.

— Нужно сделать так, чтобы Михаил Аполлонович сам понял, — пояснил я, — что бездействие и желание оставить всё как есть приведут к последствиям куда более тяжёлым, чем уездный скандал.

Алексей Михайлович продолжал смотреть на меня, во взгляде застыл немой вопрос: «как?».

— Нужно, значит, сделать так, чтобы он сам пришёл к этому выводу, — развернул я.

— Но как же тогда действовать, Сергей Иванович?

Конечно, нужен был план. А если не сам план, то уверенность в том, что он есть. И пусть он пока ещё не был до конца готов даже у меня в голове, я тут же кивнул.

— Мысли на этот счёт у меня есть…

И следом я набросал ревизору контур своей задумки. Алексей Михайлович, выслушав, уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Думаете, такое может получиться? — выпалил он.

— Конечно, — заверил я так, словно и сам ни секунды не сомневался.

Хотя силы нам противостояли серьёзные, и думать о каких-либо гарантиях я уже не мог.

Ревизор же, поверив мне, неожиданно улыбнулся, и улыбка эта показалась мне почти мальчишеской, неуместной в таком разговоре.

— Признаюсь, я не ожидал от вас столь решительных слов, — поделился он. — Вы умеете внушать уверенность.

Я покачал головой и не дал этой лёгкой нотке радости укорениться.

— Радоваться рано, Алексей Михайлович. Сначала необходимо подготовить почву.

Ревизор снова посерьёзнел.

— Что требуется?

— Ваша задача — достать карту уездного города. Нам нужно видеть его целиком. Вы сможете это сделать?

— Да, думаю, смогу.

С этими словами Алексей Михайлович сразу поднялся из-за стола, словно опасался, что промедление может испортить всю задумку. Он взял со стула сюртук, быстро надел его и, уже подходя к двери, обернулся.

— Ждите!

Когда за Алексеем Михайловичем закрылась дверь и шаги его затихли в коридоре, я, оставшись в комнате один, крепко задумался.

Карта мне была нужна хотя бы потому, что убеждать Михаила Аполлоновича словами было совершенно бессмысленно. Его следовало провести по городу так, чтобы сам уезд заговорил вместо нас, а улицы, учреждения и люди сложились в единую цепочку творящегося здесь беспредела.

Пока ревизор добывал карту, я решил провести время с пользой. Подвинул к себе чистый лист, взял перо и на мгновение задержал его над бумагой, чувствуя лёгкое раздражение от необходимости макать перо в чернильницу, стряхивать лишнюю каплю и следить за тем, чтобы не размазать чернила рукавом. Хотелось оставлять строчку за строчкой, не отставая от скорости мысли, но такой роскоши я был лишен.

Сначала я написал крупно, почти посередине листа: «Канцелярия». Чуть в стороне вывел второе слово — «Управа». Чернила ложились на бумагу густо и медленно. И я почувствовал на себе: в этом времени даже мысль вынуждена двигаться размереннее, потому что скорость письма диктует темп размышления.

Ниже я аккуратно вывел новые строки: «Больница», «Аптека», «Дорожное обеспечение», «Склады», «Лавки и рынок».

Я намеренно разбивал всё по узлам города, тем точкам, где деньги превращались в решения, а решения — в отчёты.

Чем дольше я смотрел на эти слова, тем яснее видел перед собой карту живого организма, в котором каждая из этих точек соединялась с другой невидимыми нитями.

Затем я начал вписывать рядом имена и должности — роли, которые они играли в происходящем. Постепенно цепочка начинала выстраиваться сама собой.

Комната оставалась тихой, лишь изредка из коридора доносились приглушённые шаги и далёкие голоса прислуги. Но эта обычная гостиничная жизнь казалась далёкой и условной по сравнению с тем, что раскрывалось на листе бумаги передо мной.

Стоит признать: без моего вмешательства ревизор не смог бы так глубоко копнуть. Мысль не вызвала во мне ни гордости, ни удовлетворения, это было просто напоминание, насколько хрупким остаётся всё, что мы здесь начали. И как многое теперь зависит от того, сумеем ли мы превратить этот лист бумаги в настоящее доказательство.