К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 44

Михаил Аполлонович стоял неподвижно, всё ещё держа перо в руке. Затем он медленно вернул его в чернильницу, не отрывая при этом взгляда от документов.

После того как бумаги обошли несколько рук и вернулись на стол, в зале воцарилась гробовая тишина, уже не имевшая ничего общего с торжественностью. Люди стояли неподвижно, ожидая, что кто-то объяснит произошедшее и поскорее вернёт вечер в прежнее русло.

Я чувствовал на себе десятки взглядов.

— Позвольте продолжить, — заговорил я, обращаясь к Михаилу Аполлоновичу. — В моём распоряжении имеется письменное обращение, имеющее прямое отношение к изложенному.

Тот посмотрел на меня так, словно ничего подобного прежде не слышал. Так, как смотрел, когда только приехал сюда и использовал каждый момент, чтобы отчитать и приструнить сына, а вместе с ним и его помощника. Я, держа спину прямой, вынул ещё листы, развернул их и положил рядом с остальными бумагами.

— Жалоба аптекаря уездной аптеки, — озвучил я. — Составлена письменно и подписана собственноручно.

Седой господин снова первым потянулся к бумаге, но Михаил Аполлонович остановил его лёгким жестом.

— Позвольте, господа, нет нужды вам приглядываться, я сижу удобно и прочту вслух для всех, — он взял лист.

Больше не выпуская этих листов из рук, он откашлялся и начал читать:

— «Имею честь донести, что фактическое наличие лекарственных средств в уездной аптеке не соответствует данным, представленным в отчётных книгах…»

В зале зашевелились. Михаил Аполлонович, однако, пауз не делал:

— «Лекарства поступают в меньшем количестве, нежели значится по ведомостям, и при проверках от аптекаря требуют подтверждать наличие препаратов, фактически отсутствующих…»

Я видел, как несколько дам обменялись тревожными взглядами. Лютов-старший зачитывал ровным, хорошо поставленным голосом, вовсе не повышая тона, но казалось, что каждое его слово гремит в полном зале всё громче.

— «На меня неоднократно оказывалось давление с требованием не поднимать вопроса о несоответствии отчётных сведений действительности…»

Михаил Аполлонович чуть поморщился, глядя туда, где рука аптекаря дрогнула, затем дочитал:

— «Полагаю своим долгом уведомить об изложенном, дабы предотвратить возможные последствия для жителей уезда, нуждающихся в медицинской помощи…»

Михаил Аполлонович, хмыкнув, медленно опустил лист.

В зале раздался шепот.

— Не может быть…

— Недостача лекарств?

— Да что, господа. Вероятно, недоразумение, — поспешно объяснил один из чиновников. — Частный случай, господа. В любом учреждении возможны мелкие несоответствия.

— Совершенно верно, — поддержал другой. — Аптекарь, должно быть, преувеличивает значение текущих хозяйственных затруднений.

— Поставка лекарств всегда дело непростое, — добавил третий. — Особенно в провинции.

Они уже торопились, перебивали друг друга, объяснение пытались найти немедленно. Попытки объяснить жалобу аптекаря ещё не успели стихнуть, когда я снова заговорил.

— Прошу простить, господа, — произнёс я спокойно, — но жалоба аптекаря не является единственным письменным свидетельством.

Я указал на второй документ, уже лежавший рядом с остальными.

— Письменные показания уездного доктора господина Татищева, — сказал я, слегка отступая в сторону. — Составлены и подписаны собственноручно.

— Татищева? — переспросил кто-то из гостей, будто такой поворот был невозможен по определению.

— Да, — подтвердил я. — Уездного доктора, заведующего городской больницей.

Михаил Аполлонович подхватил и этот лист, не выпуская прочтённых.

— Позвольте, — сказал он и начал читать. — В таком случае продолжим. Итак… «Имею честь свидетельствовать, что отчётные документы ряда уездных учреждений подвергались исправлению перед направлением на подпись…»

В зале прокатился негромкий вздох.

— «Исправления вносились в цифры и сведения о снабжении учреждений, включая больницу и аптеку…»

Шёпот усилился, но Михаил Аполлонович продолжал читать, не поднимая глаз от бумаги.

— «Оригинальные сведения заменялись исправленными копиями, после чего документы представлялись на подпись… Согласование отчётов происходило через уездную канцелярию».

— Через канцелярию?.. — переспросил кто-то изумленно.

Достопочтенное собрание тут же принялось искать кого-то взглядом. Мухин, всё это время державшийся в тени, аж весь вздрогнул.

— Значит, это не случайность… Это уже не частный случай…

Шёпот перекатывался по залу, становясь всё громче. Люди переглядывались, приближались к столу, пытаясь убедиться, что им всё это не почудилось.

Михаил Аполлонович же опустил лист и медленно поднял взгляд.

— Как это возможно? — произнёс он уже громче. — Кто имел доступ к этим документам?

Я прекрасно знал, что в документах и аптекаря, и доктора прописаны конкретные фамилии и должности. Однако этого не могли знать присутствующие. И Михаил Аполлонович, уже раз прочитавший бумаги, теперь искусно этим неведением манипулировал.

Никто ему, однако, не ответил.

— Я задал вопрос, господа. Кто участвовал в их исправлении? — продолжил он.

Несколько чиновников отвели глаза. Один из них нервно поправил галстук, так что булавка съехала набекрень, словно ему стало тяжело дышать.

— Кто подписывал представленные бумаги? — спросил Михаил Аполлонович.

Ответа снова не последовало. Чиновники, как нашкодившие школяры, мялись, так неожиданно с разных концов зала слышен был скрип ботинок о паркет. Взгляды гостей постепенно начинали сходиться в одной точке. Медленно, один за другим, они начали обращаться к Голощапову.

Голощапов стоял неподвижно ещё несколько мгновений после того, как последние слова Михаила Аполлоновича затихли в зале. Он теперь уже не казался хозяином праздника. Затем, сумев взять себя в руки, он шагнул вперёд и склонил голову.

Но только на секунду.

— Позвольте мне сказать несколько слов, — уверенно начал он.

Городской глава теперь смотрел прямо на Михаила Аполлоновича.

— Сказанное здесь стало для меня не меньшей неожиданностью, чем для всех присутствующих, — продолжил он. — Я глубоко потрясён услышанным и не могу скрыть своего возмущения. Глубочайшего возмущения, господа… и дамы.

Чиновники в зале зашевелились, не понимая, как реагировать на эти слова своего начальника.

— Все годы службы я стремился исполнять свой долг честно и по совести, — для пущей убедительности Голощапов положил ладонь на грудь. — Если же в делах уезда всё же допущены злоупотребления, то уверяю вас, милостивые государи, они произошли без моего ведома. Документы, представленные на подпись, поступают ко мне в установленном порядке, — продолжил он. — Я подписываю их, полагаясь на работу подчинённых и на достоверность сведений, прошедших надлежащие инстанции.

Последовал очередной виток перешептываний, в котором было отчетно слышно одно-единственное слово: «канцелярия».

— Служба устроена так, что один человек не может проверять каждую строку, — добавил Голощапов. — Для того и существуют канцелярии, комиссии и согласования.

Он медленно обвёл взглядом зал.

— Финансовые и отчётные дела уезда находятся в ведении гласного думы Александра Сергеевича Мухина и уездной канцелярии. Именно через эти учреждения проходят документы до того, как попадают ко мне на подпись. Если в бумагах имели место исправления, то… — на мгновение он всё же замялся, но сделал вдох и продолжил: — То я сам заинтересован в том, чтобы виновные были установлены и понесли должное наказание.

Голощапов говорил всё увереннее, словно вновь находил опору под ногами.

— Я служил уезду многие годы и всегда действовал ради порядка и благополучия жителей, — продолжал он. — Никогда не допускал злоупотреблений и… будьте уверены не потерплю их впредь.

Последние слова прозвучали твёрдо, почти властно. В зале воцарилось странное облегчение, будто присутствующие получили объяснение, за которое можно было ухватиться.