Игра желаний: Преданность (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 88

Сначала мы были в Италии, в маленьком городке под Римом, пока из-за паранойи Тимми ему не показалось, что мы слишком на виду и лучше держаться подальше от столицы. С того момента начались бесконечные скитания по Европе, из одного конца в другой.

Я видел серые небеса Шотландии, ел настоящий французский багет прямо из печи и паэлью в Испании, любовался рассветом в крошечной чешской деревушке и видел падающую звезду в одну особенно счастливую ночь в Литве. Хотя, пожалуй, самое радостное воспоминание — это когда в Австрии Хелл съела три куска торта «Захер» подряд, и её глаза сияли от чистого восторга.

Мы повидали столько мест, что я уже с трудом их вспоминаю, а ведь мы еще не закончили.

И хотя мы путешествуем только для того, чтобы дед не прознал, что я жив, и не прикончил меня (несмотря на то что мы инсценировали мою смерть во время последнего испытания), это забавно.

Тимос вечно ворчит, Хелл всегда веселая и выступает посредником, когда мы с ним цапаемся как дети.

С остальной семьей мы не общаемся. Единственным исключением был май — выпускная церемония, на которой Афродите вручали диплом. Тимос не мог это пропустить, поэтому позвонил Гермесу, порыдал в трубку, а затем разбил телефон, прежде чем сесть с нами в самолет до следующего пункта назначения.

Иногда мы шлем открытки; в них никогда нет зацепок по поводу города, где мы находимся, и мы позволяем себе такую роскошь раз в три недели. Нам показалось это честным компромиссом.

Скучаю ли я по семье? Боже, нет. Я так счастлив не видеть больше геккона Лиама и не слушать его бредни. Испытываю невероятное облегчение от того, что мне не нужно терпеть папочку Хайдеса и мамочку Коэн. Не говоря уже о том, как прекрасно просыпаться утром и не видеть никого, кто разгуливает по дому со своим хозяйством наружу, как Гермес. А этот заноза в заднице Зевс? Обожаю, когда рядом нет его монотонного голоса, вечно готового раздавать приказы и оценки, о которых никто не просил. Пожалуй, Гера — единственная, по кому я скучаю, ну и по матери, потому что они не бесят. Еще по моему котенку Тринадцать, который остался у сестры Тимоса.

Я наслаждаюсь одиночеством. Не особо-то я и скучаю по своей семейке неудачников. И всё же я фотографирую в каждом городе на одноразовую мыльницу, чтобы показать им всем, когда мы снова встретимся.

Я собираю альбом. Знаю, знаю. Я патетичен. Оставьте меня в покое, пожалуйста. Точнее, никакого «пожалуйста». Просто оставьте в покое.

Так вот, я составляю фотоальбом воспоминаний. Купил папку, на обложке которой красуется очаровательный мопс, лежащий в поле маргариток. Я распечатываю всё перед отъездом в следующий пункт, и пока мы в самолете, вклеиваю фото и записываю какие-то воспоминания, забавные фразы, наши стычки с Тимом или что-то романтичное, что произошло с Хелл. Всякую такую сентиментальную херню.

Я становлюсь хуже Малакая.

И пока я забочусь только о том, как бы получше спрятаться, уложить чемодан, заняться классным международным сексом с Хелл и пофоткать, Тимос и ЦРУ продолжают работать над «Пандорой».

Раз в день наступает момент, когда он усаживает меня и заставляет сосредоточиться в надежде, что какое-то воспоминание всплывет в памяти. Я правда хотел бы быть полезным, но мой мозг не сотрудничает. Не могу выудить из него ни крупицы информации. В моей голове нет ничего, что было бы связано с «Пандорой».

Остается только надеяться на Гермеса. Вот до какой степени отчаяния я дошел: доверить всё этому кретину.

Сегодня наш последний день в Лонгйирбюэне, городе на островах Шпицберген, в Норвегии. Завтра вечером мы вылетаем в Россию, затем двинемся в Азию, а после — в какую-то неопределенную часть Океании.

Мне нужно поспать. Поспать спокойно и глубоко, как это делает Хелл в данный момент. Только что пробило полночь, идеальное время, чтобы заснуть… если бы только здесь всё еще не светило солнце.

Это называют «полуночным солнцем». Природный феномен, который случается в полярных регионах, где солнце не заходит за горизонт в определенный период года, оставаясь видимым постоянно.

Проще говоря, сейчас должно быть темно, но солнце будто застряло на горизонте и окрашивает небо в оранжевый и золотой.

Красиво, да. Да здравствует природа и её сомнительные феномены, бла-бла-бла. Но после пяти дней такого света меня начинает тошнить. Я не могу отдохнуть.

В отличие от моей прекрасной и великолепной девушки, которая едва слышно похрапывает, завернувшись в белые простыни.

Я наклоняюсь к ней, чтобы погладить её короткие волосы, которые сейчас доходят ей чуть ниже мочек ушей. У неё расслабленное лицо человека, пребывающего в мире со всей вселенной. Я касаюсь её носа, а затем, медленно, обветренных губ.

Я не хочу её будить, но не могу удержаться и целую её в лоб.

Со вздохом я встаю с кровати и на цыпочках выхожу из комнаты. Закрываю за собой дверь и иду на балкон, примыкающий к кухне.

Там я нахожу Тимоса. Он сидит в ротанговом кресле — одном из двух, приставленных к стене, — и потягивает пиво.

— Привет, Кен.

Он бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем снова уставиться на солнце в небе. — Привет, щенок. Чего не спишь?

Я усаживаюсь на свободное кресло и ворую у него пиво, чтобы сделать глоток. — Это солнце в полночь не дает мне спать, ненавижу его.

Он забирает бутылку обратно, когда я заканчиваю. — Подумай, каково мне. Ночью я не сплю, потому что слишком светло, а утром не сплю, потому что ты шумишь, прослушивая по двадцать версий одной и той же песни.

Я тычу в него пальцем. — Она называется «Toxic» Бритни Спирс, проявляй уважение.

Я задираю голову. Солнце — огромная масса, запертая в небе, настолько яркая, что мне приходится щурить глаз, который еще что-то видит.

— Я скучаю по Штатам, — бурчу я.

— А я вообще-то скучаю по Греции.

— Подумай о том, что тебе еще два месяца мотаться по миру со мной.

Он фыркает. — Не напоминай.

Я знаю, что он шутит, ну, это же очевидно. Любой захотел бы быть со мной.

— В глубине души ты меня любишь, и я твой любимчик, — подначиваю я его, толкая локтем. Он не сдвигается ни на миллиметр. Этот человек — глыба мышц из асбеста.

— Ты? Нет, ты не мой любимчик, хотя признаю, что ты не всегда бываешь невыносимым.

Я замираю, уставившись на него с открытым ртом. — У тебя есть любимчик? И это не я? Кто это, черт возьми?

Он ухмыляется.

Я сжимаю пальцы в кулак и машу им у него под носом, надеясь выглядеть угрожающе. — Тебе лучше не называть имя моей девушки.

— А то что? Ударишь меня? — смеется он, глядя на мою руку.

Я убираю её, немного обидевшись. — Нет, ну что ты. Мне же будет больнее.

Его плечи вздрагивают от чего-то, что я принимаю за смех, но он больше ничего не говорит. Он допивает пиво и ставит стеклянную бутылку на пол рядом с креслом.

— Давай сыграем в игру? — предлагаю я внезапно.

— Нет.

— Ты даже не подумал!

— Мне и не нужно. Я с вами, Лайвли, не играю.

— Это невинная игра!

Он скрещивает руки на груди и сползает по спинке кресла, вытянув ноги. — Если это игра в молчанку, я в деле.

— Ты зануда. Чем нам развлекаться, пока мы пялимся на это гребаное солнце и ждем момента, когда можно будет лечь спать?

— Не знаю, но я тебе не бебиситтер. Развлекай себя сам.

— Тогда давай посмотрим фильм.

Под моим недоверчивым взглядом Тимос достает что-то сбоку. Предмет, который я раньше не замечал — он был спрятан между его телом и подушкой ротангового кресла. Книга.

Я хмурюсь. — И что ты с ней делаешь? Ты умеешь читать? Я думал, ты умеешь только морды бить да стрелять.

Он понимает, что это шутка, но никогда не упустит случая толкнуть меня с напускной грубостью. — Заткнись, малявка.

Он открывает книгу на определенной странице и, вздохнув, начинает читать. Я подаюсь вперед, чтобы разглядеть обложку. «Сто лет одиночества».

— Ого, читаешь биографию Аполлона?

Он едва заметно улыбается.