Инженер смерти - Шарапов Валерий - Страница 2

– Аркаша, это ужасно. Константин Ильич… Он всегда был таким отрешенным, словно нес в себе какую-то тайну. Последнюю неделю брал одну и ту же книгу – старое издание Гёте на немецком, довоенное, наверное, трофейное. Перечитывал, будто искал что-то скрытое. А сегодня… книги нет. Ни на полке, ни в хранилище. Она словно растворилась.

Никитин замер, глядя на жену. Варя редко ошибалась – ее природное чутье, отточенное за годы работы с людьми, подсказывало то, что ускользало от самых дотошных взглядов оперативников. Он помассировал ногу, опираясь на трость, чувствуя, как в душе разгорается знакомый огонь – смесь упорства и тревоги, что так часто испытывал на войне.

– Книга? – повторил он тихо. – Орлов бы посмеялся, назвал бы это чепухой. Но ты права, Варя. Здесь что-то большее, чем ограбление.

Светлые глаза Вари погрустнели, отражая воспоминания.

– Он иногда просто сидел, уставившись в страницы. «Über allen Gipfeln ist Ruh». О покое над вершинами. Словно это были не просто стихи, а намек на что-то забытое.

Никитин обнял ее, ощущая, как нахлынуло привычное чувство жалости к жене, удушливое, ноющее, наполняющее глаза слезами; в такие мгновения она казалась ему совсем беззащитной, наивной, растерянной, бесконечно светлой и чистой, как ребенок. В каждом человеке ей виделась тонкая, ранимая душа поэта. Даже если этот человек был жестоким убийцей. Многолетнее общение с книгами даром не проходит.

Он прижал ее крепче, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и на миг мир сузился до этой крохотной комнаты на Сретенке, где жара июля просачивалась сквозь щели в окнах, а запах каши из миски дочери смешивался с ароматом чая на столе. Варя чуть отстранилась, вытерла глаза платком, и в ее взгляде мелькнула та тихая сила, что всегда помогала ей преодолеть трудности и испытания, выпадающие на долю жены следователя.

– Ладно, Аркаша, – прошептала она. – Не стоит слишком углубляться в это сейчас. Маша ждет.

Никитин кивнул, опираясь на трость – нога отзывалась ноющей болью при каждом движении. Это напоминание о фронте делало его походку тяжелой, мужиковатой, как у старого солдата, несломленного, но помятого жизнью. Внешне он казался грубым: широкие плечи, изрезанный морщинами высокий лоб и руки, огрубевшие от оружия. Сила в нем была та, что выковывается в бурях, – неуклюжая, надежная, способная выдержать удар, но не всегда способная на нежность, как думал он сам о себе в минуты сомнений.

Но стоило ему подойти к маленькой колыбельке в углу комнаты, где Маша, их шестимесячная дочь, лежала, завернутая в легкое одеяльце, размахивая крохотными кулачками, как эта грубость таяла, словно иней под солнцем. Девочка была еще совсем крошкой – светлый пушок на головке, розовые щечки и глаза, большие и доверчивые, что уже узнавали его силуэт. Варя только что покормила ее – миска с жидкой кашей стояла на столе, – и теперь Маша тихонько похныкивала, требуя внимания.

Никитин опустился на колени – движение далось с усилием, трость осталась в прихожей, – и осторожно подхватил дочь на руки, чувствуя, как ее легкое тельце прижимается к его груди. Он был силен, этот мужчина с осколком в бедре и шрамами, спрятанными под рубашкой, но в такие моменты сила обретала иную форму – бережную, почти трепетную. Он мягко покачал дочь, поддерживая головку ладонью, и тихонько напел старую колыбельную, которую слышал от своей матери в далеком прошлом: «Спи, моя радость, усни…» Голос его, обычно хриплый от папирос и усталости, смягчился, стал низким и теплым, как летний вечер.

Маша затихла в его объятиях, ее крошечные пальчики сжали ворот его рубашки, и Никитин почувствовал, как сердце сжимается от этой простой, чистой любви – той, что смывала всю грязь дел, всю тяжесть воспоминаний. Варя смотрела на них с улыбкой, и в комнате на миг повисло то редкое ощущение покоя, когда тени отступают, оставляя место для света. Но даже здесь, качая дочь, Никитин не мог полностью отогнать мысль о сегодняшнем деле – о той ране на виске, о сложенных руках, о книге, что исчезла, как намек на нечто большее. Утром он начнет работать не спеша, но упорно, ради них – чтобы тени не подобрались ближе.

Глава 2. Никаких мотивов

Июльское солнце уже клонилось к полудню, пробивалось сквозь пыльные стекла библиотеки на Кирова, разбрасывая по полкам золотистые блики, словно пытаясь оживить пожелтевшие страницы. С улицы проникал густой, слегка смолистый запах листвы и доносился приглушенный перестук трамвайных колес – вечный ритм города, восстающего из руин.

Варя стояла за своей конторкой, перебирая стопку детских рисунков, оставшихся после утренника; ее худенькие руки двигались неспешно, а в мыслях все еще кружили обрывки вчерашнего разговора с Аркадием – теплые, но с легкой горчинкой, как чай, заваренный на воде из уличной колонки. Коммунальная квартира на Сретенке, с ее общим коридором и гулом соседских голосов за стеной, казалась сейчас далекой, но воспоминание о Маше, завернутой в тонкое одеяльце, грело душу. Варя улыбнулась, представив дочь на руках Елены Ивановны.

Соседка сама предложила помощь, как только Машу принесли в квартиру, сказала, что для старой учительницы нет ничего лучше, чем нянчиться с малышкой. И вот она сидит с ней уже почти месяц, Варя только в обед прибегает домой, кормит и проверяет. Поначалу было страшновато – после войны доверять людям трудно: а вдруг что-то случится, пока она тут, с книгами… Но Елена Ивановна справляется замечательно: поет ей колыбельные из своего репертуара, старые, довоенные, рассказывает сказки шепотом, баюкает на руках, как свою внучку. Варя спокойна – видит, как Маша тянется к ней, улыбается во сне. Старая учительница – как лучик в коммуналке.

Дверь скрипнула, и в библиотеку вошел Аркадий. Его силуэт в военном кителе с орденскими планками заполнил проем, и Варя почувствовала, как сердце екнуло от смеси радости и тревоги; он хромал чуть заметнее обычного, опираясь на трость, но в глазах его теплилась та упрямая искра, что всегда заставляла ее верить в лучшее. Он подошел ближе, поцеловал, словно сегодня утром не они проснулись в одной постели и не они завтракали за одним столом.

– Аркаша, – произнесла она тихо, откладывая рисунки. – Не ожидала тебя так рано. Дети только разошлись.

Никитин остановился у конторки, оглядывая зал. Тот самый дальний угол, где вчера нашли тело, теперь пустовал, но в памяти Варвары он все равно казался отмеченным недобрым знаком. Аркадий не стал тянуть:

– Варюш, давай подробно. С самого утра. Что здесь происходило?

Она вздохнула, опустив взгляд на свои руки – пальцы чуть сжались, выдавая внутреннее напряжение, но не дрожь, а просто легкое онемение, словно она долго держала на весу тяжелую книгу.

– У меня был утренник. Дети собрались в той комнате – сироты из приюта, ребятишки с соседних дворов. Я читала им Гауфа, сказки о волшебных лесах. Всё шло спокойно, они слушали. В читальном зале был только он – Константин Ильич Блинов, за своим столом в углу, опять с той самой книгой Гёте. Сидел тихо, как всегда, не поднимая глаз.

Взгляд Никитина скользнул по стеллажам, где пылинки танцевали в лучах солнца, – в мыслях мелькнуло воспоминание о вчерашнем вечере: о Маше в колыбельке, о тепле дома, что помогало отгонять мрак дел.

– Сколько времени ты занималась детьми?

– Минут сорок, не меньше. После чтения отвечала на их вопросы, потом увела в соседнюю комнату – там они рисовали. Некоторое время я не видела Блинова.

Аркадий сделал шаг ближе к столу в углу, его трость тихо стукнула об пол, эхом отозвавшись в тишине. Он оглядел поверхность: едва заметные крошки от стиральной резинки, огрызок простого карандаша…

– Могли зайти другие люди в это время?

– Да, конечно. Никому не запрещено смотреть книги, листать, даже почитать здесь же можно. Дверь открыта для всех.

– И даже тем, на кого не заведен читательский билет?

– Да, и тем тоже. Это же не секретный архив, Аркаша, а библиотека для детей, для людей. Заходят иногда прохожие, от жары спрячутся, полистают.