Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 61

Мы вернулись в сад. Горт дочищал третью грядку, а я работал на первой, переворачивал верхний слой, дробил комья, выбирал камешки. Между делом говорил:

– Горт.

– А?

– Мох, который растёт у стены, в тени – видел?

– Красноватый такой? Мохнатый? Ну видал.

– Он мне нужен. Если найдёшь ещё где‑нибудь в деревне – скажи.

– А чего, его мало?

– Мало, и станет ещё меньше.

Горт выдернул очередной корень, тряхнул, отбросил.

– На кладбище растёт – там тенисто, и камни старые. Дед Наро оттуда собирал, я видел. Ребята смеялись, мол, дед с мертвецами разговаривает, а он ругался и гонял нас палкой.

Я запомнил. Кладбище. Тень, старые камни, влажность. Логично.

Ещё час прошёл в работе. Горт закончил третью грядку – раскрасневшийся, с чёрными полосами грязи на лбу и щеках. Отпустил его, и мальчишка убежал за завтраком, пообещав вернуться с корзиной.

Я остался один. Сел на камень у ограды – тот же, что вчера. Вытянул ноги. Мышцы гудели, но иначе, чем утром – не ноющей болью, а тёплой усталостью, рабочей.

Три грядки расчищены. Голая земля – три процента субстанции, недостаточная влажность. Но есть перегной на одну закладку, и есть место у стены, где тень и сырость – то, что нужно Мху. Если завтра внести перегной, пролить водой, заложить пересаженный Мох, то через неделю станет ясно, приживётся или нет.

На Земле я бы назвал это пилотным проектом. Здесь это единственный проект.

Я поднялся и пошёл в дом. Время варить антидот.

Процесс занял сорок минут. Серебряная Лоза, два стебля. Диски, тёплая вода, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл без конфликта, растворился мягко. Эссенция Мха, Пыльца, кровь. Привычная последовательность – руки двигались по памяти, а голова считала: осталось два стебля Лозы, две дозы Пыльцы. Завтра последняя полная варка, а послезавтра придётся решать, чем заменить.

Я перелил антидот в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты, вымыл горшок.

Дорога до хижины Брана заняла пять минут.

Дверь хижины была закрыта. Я постучал. Открыл Бран.

Выглядел он лучше, чем вчера, но бессонница ещё держала его – мешки под глазами тёмные, тяжёлые, но в плечах появилось движение. Раньше он сидел, как каменная глыба. Сейчас отступил, пропуская меня, и в этом движении была обычная человеческая суетливость: стул подвинул, тряпку со стола убрал.

– Дышит хорошо, – сказал он вместо приветствия. – Ночью ни разу не сбилась. Утром глаза открывала, на меня глядела. Моргнула.

– Что‑нибудь говорила?

– Губами шевельнула, но не разобрал.

Я подошёл к кровати. Алли лежала на спине, одеяло до подбородка. Лицо у неё живое – не восковая маска двухдневной давности, а лицо больного человека, который начал выздоравливать. Желтоватый оттенок кожи, круги под глазами, запёкшиеся губы, но щёки чуть порозовели, и дыхание шло ровно, без пауз и хрипов.

[ДИАГНОСТИКА: Пациент – Алли]

[Распространение токсина: 44 % (↓ с 46 %)]

[Скорость распространения: 0]

[Динамика: РЕГРЕСС (стабильный)]

[Нервная проводимость: частичное восстановление (левая нижняя конечность – начало)]

Тот же темп, что вчера – медленно, но стабильно. Как эрозия – незаметная, но неотвратимая.

Я достал из сумки иглу, которую нашёл вчера в ящике Наро. Откинул одеяло с ног Алли – тонкие, бледные, неподвижные. Левая стопа, правая стопа.

Кольнул большой палец на левой ноге – ничего. Кольнул сильнее, под самый ноготь.

Палец дёрнулся едва заметно. Рефлекторное сокращение разгибателя, та самая дуга, которая замыкается в спинном мозге, минуя сознание. Но чтобы она замкнулась, нерв должен провести сигнал, а значит нерв жив – повреждён, но не мёртв.

Кольнул правую стопу – ничего. Ещё раз, сильнее – ноль. Правая сторона отстаёт – токсин шёл от шеи вниз и вправо, правая нога пострадала сильнее.

– Горт, – я обернулся. Мальчишка сидел на полу у стены, обхватив колени, и смотрел на мать. – Видел?

– Чего?

– Палец на левой ноге. Я уколол, он шевельнулся.

Горт вскочил. Подбежал, уставился на материнскую стопу. Я кольнул ещё раз. Палец дёрнулся тем же слабым, рефлекторным движением.

Горт замер. Рот приоткрылся, глаза расширились, и он перевёл взгляд на меня с таким выражением, будто я достал из воздуха живого кролика.

– Она…

– Нерв начал восстанавливаться. Недели, может месяц, но процесс пошёл.

Я обернулся к Брану. Он стоял у стены – руки вдоль тела, плечи прямые. Лицо неподвижно. Но кулаки, которые были сжаты, разжимались.

Он всё видел.

– Продолжай тряпки менять, – я убрал иглу в сумку.

– Понял.

– Горт, завтра утром в сад надо прийти до завтрака. Будем таскать перегной из ямы.

– С корзиной?

– С корзиной.

Мальчишка кивнул, шмыгнул носом и снова посмотрел на материнскую стопу, будто ждал, что палец шевельнётся ещё раз. Сам. Без укола.

Я вышел.

Тропа наверх, мимо площади, мимо амбара. Дым от костра стелился низко, цепляясь за кусты. Пахло кашей и мокрым деревом.

Дом Варгана стоял на западном краю деревни, ближе к частоколу – крепкий, приземистый, с навесом у входа, под которым сушились связки трав и вяленые полоски мяса. На крыльце сидел Варган, рядом Тарек, скрестив ноги, водил бруском по наконечнику копья.

Варган поднял голову, когда я подошёл.

– Лекарь, садись.

Я промыл его рану водой из фляги, наложил свежий Мох, перевязал чистой тряпкой. Варган шевелил пальцами – все пять работали.

– Через три дня снимешь, – сказал ему. – Мох пусть отпадёт сам. Если начнёт гноить – зови.

– Не загноит, – Варган повернул руку, осматривая повязку. – Рука чистая. Кость цела, жилы целы. Тварь полоснула неглубоко. Я увернулся, она только шкуру зацепила.

– Кожу, – поправил я машинально.

Варган хмыкнул.

– Рытого с Деном утром на север послал, – он заговорил тише, глядя не на меня, а на кристалл в коре ближайшего дерева. – Вернулись к полудню. На севере чисто – следов нету. Тварь южнее держится, у ручья и ниже.

– Пока.

Варган покосился на меня и кивнул.

– Пока. Я тоже так думаю.

Тарек перестал точить наконечник и посмотрел на отца. Четырнадцатилетний парень с синяками под глазами и взрослым выражением на лице. Рейд на Лоснящееся поле оставил на нём след – не шрамы, а то, что остаётся внутри, когда впервые видишь, как отцу распарывают руку, и понимаешь, что можешь быть следующим.

– Она жрёт? – спросил Тарек. – Ну, тварь. Жнецы‑то жрали кору. А эта?

– Мяса, – Варган ответил ровно. – На тропе нашли кости – оленьи, по размеру. Обглоданы чисто.

– Значит, хищник, – я подтвердил. – Заняла нишу Жнецов. Они ушли, кормовая база освободилась, она пришла.

– Угу. – Варган убрал нож в ножны. – Вопрос только в том, одна она или стая.

Тарек напрягся. Варган покачал головой.

– Следы одиночные – один зверь, один набор лап. Но это не значит, что завтра не придёт второй.

Он помолчал, потом добавил негромко, обращаясь ко мне:

– Южный ручей пока закрыт. Если тебе для зелий чего оттуда нужно – забудь до тех пор, пока я не разберусь, что эта тварь такое и куда она ходит.

– Мне нужны не вещи из леса. Мне нужно выращивать самому.

– Ну и ладно. – Варган встал, придерживая раненую руку. – Растить – это по‑правильному. Наро тоже так делал. Год за годом, грядка за грядкой. Не бегал по лесу, как дурак, а сажал и ждал.

Он ушёл в дом. Тарек проводил его взглядом и повернулся ко мне.

– Лекарь. А мой батька… с рукой точно всё? Не отсохнет?

– Не отсохнет – мох работает, воспаления нет. Через неделю будет почти как новая.

– А шрамы?

– Шрамы останутся.

Тарек кивнул и вернулся к копью. Вжик‑вжик‑вжик. Ровно, методично, будто точил не оружие, а собственное спокойствие.

Я встал и пошёл домой.

Солнечный свет менял оттенок – утренний зеленоватый сменился белым, дневным, ярким. В саду стало теплее. Я снял рубаху, повесил на ограду и вернулся к грядкам.