Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 62

Третья грядка была чистой. Горт поработал на совесть – ни одного сорняка, только синюха осталась, расстелив сизые листья у камней. Земля перевёрнута, комья разбиты. Грубо, но честно.

Я встал на первую грядку и начал проходить её заново. Лопатка входила в сухой грунт с хрустом, переворачивала пласты, обнажая белёсые нити старых корней. Работа монотонная, бездумная. Тело включалось в ритм, и голова освобождалась.

Тридцать секунд. Десять отдыха. Тридцать. Десять.

Перекопал половину первой грядки. Остановился, напился воды из кувшина. Постоял, разглядывая сад.

У западной стены, где тень ложилась густо, рос Мох – бурые подушки, цепляющиеся за камни и стыки кладки. Тот самый Кровяной Мох, из которого я варил отвар. Дикий, не посаженный – просто прижился, потому что место подходящее. Тень, влага, прохлада.

Если внести перегной из ямы в участок у стены, пролить водой и пересадить Мох с камней на грунт, получится та самая грядка – одна, маленькая, под одну культуру – начало.

Мох неприхотлив – любит тень, сырость, кислую почву. Не требует восьми процентов субстанции, ему хватит пяти‑шести. Перегной даст пять, может шесть, если разбавить правильно.

Через месяц‑два будет первый урожай. Если всё пойдёт. Если не сгниёт, не высохнет, если тело выдержит ежедневную нагрузку, если тварь с прямыми когтями не решит расширить территорию до деревни.

Много «если». Но других вариантов не было.

Я вернулся к работе. Докопал первую грядку, перешёл ко второй. Солнечные кристаллы начали желтеть – послеполуденный свет. Тело устало, но не так, как вчера – мышцы привыкали, находили ритм, экономили движения. Вчера я тыкал лопаткой сверху, сегодня подрезал, как учила Кирена. Вдвое меньше усилий при том же результате.

К закату остановился. Вторая грядка перекопана на две трети. Руки тряслись, спина ныла, мозоли горели, но ноги держали.

Дом. Дрова. Вода. Отвар.

Вечерний ритуал – ложка Мха в горячую воду, десять минут ожидания, бордовый цвет, знакомый запах. Четвёртая доза.

Пил, сидя за столом, глядя на стопку пластин Наро в углу. Тридцать четыре глиняных таблички, покрытых мелким угловатым письмом. Лингвистика на пятидесяти одном проценте – рецепты читаемы, но заметки, дневниковые записи, пометки на полях ещё ускользали. Среди них мог быть ответ на вопрос о «капризном цветке с белыми кисточками». Или рецепт удобрения – того бурого состава, которым Наро поливал компостные ямы.

Пластины – завтра. Сегодня тело просило одного.

Покалывание пришло на одиннадцатой минуте. Пальцы рук, ступни, привычные зоны. А потом новое – запястья. Лёгкое, на грани ощущения, но я не мог ошибиться: тёплые уколы прошли по внутренней стороне запястий, где пульс прощупывается ближе всего. Три‑четыре секунды и ушло.

Новая зона. Каналы не просто приоткрылись на щель, они тянулись дальше, от кончиков пальцев к запястьям. Субстанция проталкивалась глубже.

Я лёг. Мышцы отпустили разом, тяжёлой, мягкой волной. Веки закрылись сами.

Перед тем, как сознание растворилось, прокрутил в голове список – не записывая, по памяти, как раньше прокручивал послеоперационные назначения.

Перегной на грядку. Пересадить Мох к стене. Утренняя доза антидота для Алли. Пересчитать Пыльцу. Проверить пластины, удобрение, белый цветок.

Горт с корзиной.

Список был короткий, рабочий, без героизма. Список человека, который пустил корни.

Сон забрал меня быстро.

Глава 4

Горт пришёл до рассвета.

Я услышал стук и, натягивая рубаху, уже понял, что мальчишка не спал. Открыл дверь: он стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, а рядом, прислонённая к перилам, стояла корзина – широкая, плотной вязки, с тёмными от дёгтя краями. Пахло стружкой и смолой.

– Кирена дала?

– Ага. Сказала, чтоб вернул без дыр. И ещё сказала, чтоб не таскал в ней дерьмо, она потом щепу в неё класть не станет.

– Скажи ей, что таскать будем не дерьмо, а перегной.

– Так и сказал. Она говорит, одна холера.

Я хмыкнул. Отошёл к столу, зачерпнул ложку Мха, бросил в горшок с тёплой водой. Пока отвар настаивался, съел полкуска вчерашней лепёшки и запил водой. Горт сидел на пороге, болтая ногами, и жевал что‑то, принесённое из дому.

– Мамка утром пальцами шевельнула, – сказал он между жевками.

Я обернулся.

– На какой руке?

– На левой. Вот так. – Горт сжал и разжал пальцы, показывая. – Я подошёл, а она лежит и пальцами дёргает. Сама. Я батьку позвал, а он глянул и вышел.

– Куда вышел?

– За дверь. Стоял у стены долго. Я потом выглянул, а он… ну. Стоит и стоит. Лицом к брёвнам. Потом вернулся и давай мамке одеяло поправлять. Ничего не сказал.

Я кивнул. Моторный ответ левой руки – значит, проводимость восстанавливается быстрее, чем рассчитывал. Антидот 2.0 работает не просто на подавление токсина, а на реверс повреждений. Серебряная Лоза оказалась мощнее, чем предполагала Система. Или организм Алли крепче, чем выглядит.

Отвар остыл до рабочей температуры. Я выпил, считая секунды. На восьмой минуте – покалывание в пальцах – слабее, чем вчера вечером. Утренний откат. Нормально.

– Пошли.

Мы обогнули дом. Кристаллы в коре деревьев набирали свет медленно, утренний полумрак лежал на саду зелёной пеленой. Роса блестела на камнях ограды, на сизых листьях синюхи, на бурых подушках Мха у стены.

Третья яма была за оградой, в десяти шагах по склону. Камни кладки потемнели от сырости. Я перегнулся через край, заглянул внутрь.

Тёмный слой на дне – маслянистый, плотный, с жирным блеском. Вчера я только смотрел, а сегодня нужно залезть.

Я спустил ноги, опёрся на руки и соскользнул вниз. Перегной принял меня мягко, как мокрая губка. По колено, потом по пояс. Тепло ударило в ноги – не жар, а живое тепло бактериального разложения. На Земле внутри качественного компоста температура держится на уровне шестидесяти градусов. Здесь было прохладнее, но тело ощущало работу: миллиарды организмов, которые превращали мёртвую органику в пищу для растений. Год за годом, слой за слоем.

Наро понимал это не терминами, не графиками, но понимал суть, что жизнь строится из распада. Что каждая очистка, каждая кость, каждый подгнивший лист возвращается в цикл. Старый врач, который видел, как из мусора рождается лекарство.

Я зачерпнул руками первую порцию. Перегной шёл тяжело, комками, налипая на пальцы. Текстура не грязи, а рабочего материала – жирный, зернистый, с вкраплениями полуразложившихся волокон. Запах резкий, кислый, но не гнилой.

– Горт. Корзину.

Мальчишка подтащил корзину к краю ямы. Я кидал перегной наверх горстями, а он ровнял и утрамбовывал. Корзина заполнялась медленно – материал плотный, литая масса, не рыхлая земля.

– Тяжёлая будет, – Горт попробовал приподнять за ручки. Корзина качнулась, но не сдвинулась. – Ого.

– Неси к грядке – той, что у стены. Знаешь, где?

– Ну да. Где Мох растёт.

Он ухватился за ручки, потянул. Корзина оторвалась от земли, Горт шагнул и его повело вбок. Ноги заскользили, спина выгнулась дугой, руки побелели от напряжения. Корзина весила, на глаз, килограммов двадцать пять. Мальчишка весил немногим больше.

– Стой. – Я вылез из ямы, отряхивая руки. Подошёл, взялся за одну ручку. – Смотри. Не тащи на вытянутых – прижми к бедру, вот так. Центр тяжести ниже, ноги работают, а не поясница.

Горт прижал корзину к бедру и попробовал шагнуть – кривовато, с перекосом, но пошёл. Через пять шагов выправился.

– А, вона как…

– Так. Ноги шире, шаг короче. Спину прямо.

Он дошёл до грядки, опустил корзину и обернулся с таким лицом, будто ему вручили орден. Мелочь – как правильно нести тяжёлое. Но здесь, где каждый навык передавался из рук в руки, а рук становилось всё меньше, даже мелочь имела цену.

– Возвращайся, – я кивнул на яму. – Ещё четыре ходки.