Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 34

В дверь постучали. Коротко, по-военному.

На пороге стоял Карл Иванович, улыбаясь довольно.

— Устроились, есаул? — спросил он, окидывая взглядом наше жилище.

— Лучше не бывает, Карл Иванович. Царские палаты.

— Ну, до царских далеко, но жить можно, — усмехнулся он. — Я закончил свои дела в усадьбе и зашёл проститься. Время не ждёт, мне в полк надо, доложиться. Потом в Иноземный приказ. В общем, служба не даст покоя.

Он прошёл в комнату, сел на край стола. Бугай тут же подобрал ноги и сел ровно, изображая уставное почтение.

— Слушай сюда, Семён. Жить здесь можете сколько надобно. Генриху я всё сказал, он хоть и ворчун, но человек честный, не обидит. Еда, дрова, баня, стирка — всё ваше. Но меня тут не жди особо. Я буду наезжать редко, может, раз-два в неделю. Служба у меня… хлопотная нынче.

— Понимаю, — кивнул я.

— Теперь о деле, — лицо ротмистра стало серьёзным. — Завтра поутру ступай в Разрядный приказ. Не мешкай. В Москве и при надлежащей поспешности дела тянутся неделями. Начни с Лариона Афанасьевича. Человек он… своеобычный. Любит точность, как я и говорил. Не лебези, но и не дерзи. Покажи, что ты воин, а не проситель милостыни.

— А к Голицыну?

— К Голицыну — после. Он уже уведомлён о деле из моей грамоты, что передал через Пауля, но торопиться к нему не надобно. Это, есаул, твой последний довод. Если в Разряде дело станет, если начнут тянуть или намекать на тяжкие расходы — тогда ступай к стольнику Борису. Конечно, он может помочь тебе не только с Орловским, но и с затруднениями в Разрядном приказе. Но сразу к сильным людям не ходи — так только ослабишь своё дело. Семён, запомни верное правило в делах: к знатным обращаются тогда, когда сам всё испробовал и иного выхода не осталось. Понял?

— Так точно. Сперва пехота, потом конница.

— Верно рассуждаешь. И ещё раз скажу тебе о времени. В приказах нынче тесно. К зиме воеводы шлют отчёты — бумаг невпроворот, стрельцы как обычно челом бьют о жалованье да о прибавке за службу. Людей там много — место занимать надобно с рассветом. Приходи засветло, иначе простоишь весь день в сенях и уйдёшь ни с чем. Объявись у подьячего при входе, скажи: по донскому делу, с протекцией от ротмистра Карла Ивановича фон Визина.

Он встал, поморщившись от неудобного движения в травмированной руке.

— Ну, бывай, есаул. Не поминай лихом. И Бугая своего придерживай. Москва не степь, тут за буйство спрос строгий.

— Берегите себя, Карл Иванович. И плечо щадите — до прежней силы ему ещё время нужно.

Ротмистр кивнул, махнул здоровой рукой и вышел. Я услышал, как во дворе зацокали копыта его коня.

Мы остались одни.

Вечер опустился на усадьбу быстро, по-позднеосеннему. В окошке посинело. Генрих сдержал слово — нас позвали в баню.

О, это была песня. Настоящая боярская баня — добротная, ладная, поставленная с умом и расчётом. Гораздо выше уровнем, чем та, которую мы соорудили в Тихоновском.

Во всём чувствовалась рука столичного банного архитектора-виртуоза. Крепкое строение из отборного леса, брёвна подогнаны идеально, без щелей, словно одно к другому приросли. От них шёл густой смоляной дух — тёплый, терпкий, живой.

Предбанник просторный, сухой, пол тесовый, выскобленный до светлого дерева. Вдоль стен резные лавки, над ними вбитые в брёвна кованые крюки для кафтанов и оружия — порядок во всём. В углу стояла кадь с холодной водой, рядом — ушаты и ковши с длинными, аккуратно выструганными ручками. От потолка тянуло лёгким ароматом сушёной мяты и зверобоя — травы были подвешены под стрехой пучками, чтобы не сырели и давали дух.

Парная — просторная, высокая. Полки из липы, широкие, гладкие, тёплые на ощупь, без заноз и шероховатостей. Видно, что мастер делал на совесть. Доски пригнаны ровно, края сняты, всё ладно и крепко. На верхнем полке жар стоял густой, плотный, но не злой — такой, что обволакивает, а не жжёт.

Каменка сложена толково, качественно. Камни ровные, увесистые, прогретые до белого жара. Когда плеснули ковш воды — пар поднялся не рваный, а ровный, мягкий, будто шёлком накрыло. Печь тянула исправно, дыму ни следа, всё уходило в трубу, как положено. Чувствовалось — хозяин не терпит халтуры.

Всё здесь было именно так, как любят люди военные и хозяйственные: без излишеств, без пустого украшательства, но крепко, надёжно, с расчётом на долгую службу. Баня не для пафоса, а для дела — чтобы кость прогреть, рану размягчить, усталость выгнать до последней капли.

У Игната мы так и не успели воспользоваться банными процедурами, поэтому это был наш первый столичный опыт, хотя… там, очевидно, было скромнее. Что могу сказать определённо: баня фон Визина — это роскошь, заслуженная по праву неимоверным ратным трудом.

После ветра и сырости шалашей мы с Бугаем мылись долго, остервенело. Смывали с себя степную пыль, дорожную грязь, страх и напряжение последних месяцев. Я хлестал себя берёзовым веником, чувствуя, как кожа горит огнём, как раскрываются поры, выпуская усталость.

Когда я окатил себя ледяной водой из ушата, пар повалил от меня столбом. Я стоял, глядя на своё тело в тусклом свете лучины. Шрамированное тело донского воина XVII века.

Это тело помнило всё: каждую стычку, каждое падение. Оно вело свой счёт, ставило свои метки, пока голова была занята стратегией и выживанием. Странное чувство — смотреть на себя как на карту боевых действий.

Бугай сидел на нижней полке, красный как рак, и блаженно щурился. В пару он казался каким-то древним лесным божеством, отдыхающим после трудов праведных.

— Батя, — прохрипел он. — А жить-то можно. Если так каждый день мыться да есть — я и воевать разучусь.

— Не каркай, — усмехнулся я, вытираясь льняным полотенцем. — Войны на наш век хватит.

Когда мы возвращались во флигель, чистые, распаренные, в свежих портах и рубахах (и с аккуратно переложенными мешочками серебра, да, безусловно), даже Генрих, встретившийся нам во дворе с охапкой дров, позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Видимо, чистый Бугай пугал его меньше, чем грязный. Или просто запах мыла и берёзы действовал умиротворяюще.

Спать легли относительно рано. Завтра предстоял бой. Не с саблей, а со словом и с бюрократией.

Я лежал на тюфяке, слушая мерное сопение богатыря с соседнего ложа. В печке уютно потрескивали угли, отбрасывая на потолок пляшущие тени.

Рука сама потянулась к груди. Я нащупал там, под рубахой, костяной амулет. Вытащил его, сжал в ладони. Кость была тёплой, живой. Она хранила тепло моего тела и… мне хотелось верить, тепло рук Беллы.

Я закрыл глаза и представил её лицо. Чёрные глаза, насмешливый изгиб губ, запах полыни и степного ветра, который всегда был с ней.

«Я вернусь», — мысленно прошептал я ей. «Обещаю. Вернусь не с пустыми руками. Притащу обоз такой, что ворота треснут. Порох, свинец, пушки. Всё притащу. Только жди».

Мыслесообщение… Аналог Telegram, но для XVII века — это всё, что было в моём арсенале. Написать письмо и воспользоваться ямской службой я не мог. Казак, который строчит грамоты, — это уже подозрительно. Я ведь был обычным казаком для всех, не знатью. Таковы правила… Поэтому — только мыслесообщение.

Эххх…

Тоска сжала горло ледяной лапой. Как же далеко они все… Острог, ребята, Захар со своим крюком, вечно ворчащие Ерофей и Лавр. Мой мир. Мой дом, который я построил своими руками в чужом времени.

Я перевернулся на бок, стараясь отогнать сентиментальность. Семён, соберись. Завтра ты идешь в логово зверя. В бюрократическое сердце этой империи.

Я начал прокручивать в голове план.

Встать затемно. Одеться поприличнее — кафтан почистить, сапоги надраить жиром. Прийти к приказу к первому свету. Найти подьячего. Взгляд — уверенный, голос — твёрдый. Формула обращения: «Государев холоп Семён бьёт челом…». Не сбиться. Не перепутать. Смотреть в переносицу. Держать паузу.

Всё просто.

За окном, где-то очень далеко, в центре города, ударил колокол. Бим-бом… Бим-бом…