Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 35

Звук был чужой. Не такой, как в степи, где тишину нарушает только вой ветра или крик птицы. Здесь воздух вибрировал от присутствия тысяч людей, от их снов, молитв и страхов. Город дышал вокруг меня, огромный, равнодушный левиафан.

Я засыпал с одной мыслью: в остроге всё было честнее. Там враг шёл на тебя с саблей, орал, скалился. Ты видел его глаза, видел блеск стали. Ты знал: или ты, или он. Здесь же… Здесь враг будет улыбаться. Говорить мягко, елейно. И при этом незаметно ставить кляксу на жизненно важной бумаге или убирать её в стол, словно она «затерялась», намекая на «помощь кафедре».

Но ничего. Мы и не таких ломали.

Я отпустил амулет и провалился в сон, тёмный и глубокий, как омут.

Глава 17

Раннее утро следующего дня. Мы с Бугаем шли пешком. Коней оставили в конюшне усадьбы фон Визина, под присмотром молодого конюха Фрола. Решение было стратегическим: двое конных в тулупах привлекают больше ненужного внимания. Пешие же мы сливались с толпой. Ну, почти.

Если не считать габаритов моего спутника.

Бугай шагал рядом, сопя в усы и напоминая ледокол, пробивающийся через торосы. Люди шарахались от него сами, инстинктивно, без всяких просьб. Он даже не смотрел на них, просто пер вперед, раздвигая людское море своей аурой неотвратимости.

Москва гудела. Утренний мороз щипал нос, пар валил изо рта клубами. Под ногами похрустывал тонкий слой снега пополам с подмёрзшим навозом — вечная московская слякоть, непобедимая ни в каком веке. Мы спустились с холма, миновали грязные переулки и вышли к Красной площади.

Кремль вблизи подавлял. Красные кирпичные стены, зубцы, башни — всё это нависало над тобой, давило масштабом. Это была не просто крепость, а каменный кулак власти, который никогда не разжимался.

У Спасских ворот царила суета. Возы, сани, пешие, конные — все стремились внутрь, как кровяные тельца в сердце империи. Но у самого проезда стоял заслон. Стрельцы.

На этот раз караул был посерьезнее, чем на Земляном валу. Эти были в новых кафтанах, трезвые (относительно) и злые (абсолютно).

— Стоять! — гаркнул старший караула, преграждая нам путь древком бердыша. — Куда прете, оборванцы? Тут вам не проходной двор!

Я остановился, сдерживая желание закатить глаза. Опять этот «синдром уборщетьсы».

— В Разрядный приказ, — спокойно ответил я, стараясь придать голосу вес. — По делу Тихоновского острога. На Дону, у моря.

Стрелец смерил нас взглядом. Его глазки бегали по нашим тулупам, оценивая платежеспособность. Видимо, оценка вышла неутешительной.

— В Разрядный? — он хмыкнул, сплюнул себе под ноги. — А чего не к государю сразу в опочивальню? Все вы в Разрядный… Подорожная есть? Или так, нахрапом лезете?

Я полез за пазуху. Достал бумагу — подорожную, выписанную атаманом Максимом Трофимовичем. Пергамент был плотный, печать войсковая — внушительная, с оленем.

Стрелец взял свиток так, будто это была дохлая крыса. Развернул. Начал читать, шевеля губами и тыкая толстым пальцем в буквы. Читал он долго, мучительно, словно расшифровывал клинопись майя.

— «Атаман… Максим… Трофимович…» — бубнил он. — «Есаул Семён…» Хм. Ну, бумага вроде правильная. Только вот что, есаул…

Он свернул свиток и вернул мне с видом победителя.

— В Разрядном нынче не пробиться. Там воеводы сибирские приехали, дворяне смоленские с челобитными… Очередь — до Рождества расписана. Дьяки заняты. Так что гуляй, казак. Приходи к Рождеству, авось запишут. Ха-ха-ха!

Он отвернулся, теряя к нам интерес. «К Рождеству». Приехали.

За полтора месяца сверху гарнизон без боеприпасов может превратиться в братскую могилу.

Я ощутил, как Бугай рядом напрягся. Его рука дернулась к клевцу, висящему на поясе под полой тулупа.

— Батя… может решим по-нашему? — пророкотал он угрожающе.

— Спокойно, Бугай, — я положил руку ему на плечо, сдавливая мышцу. — У нас есть аргумент посильнее клевца.

— Эй, служивый, — окликнул я стрельца.

Тот нехотя повернулся, уже открывая рот, чтобы послать нас по известному адресу.

— Чего ещё? Сказано же — мест нет!

— Хотел по-хорошему, — сказал я ровно и с максимально серьёзным выражением лица. — Но… Скажи подьячему при входе, пусть проверит записи о посыльных. Недавно сюда приходил рейтар Пауль, от ротмистра рейтарского строя Карла Ивановича фон Визина. Принёс срочную грамоту Лариону Афанасьевичу. Лично. Как раз насчёт меня. Пусть спросит у старшего дьяка — ждёт ли он есаула Семёна. Только быстро.

Стрелец хмыкнул, но что-то в моём тоне его остановило. Он покосился на Бугая — тот стоял молча, как каменная стена, и от этого молчания веяло чем-то… предвещавшим возможные жуткие последствие опрометчивых действий.

— И что с того? — буркнул стрелец, уже менее уверенно.

— А то, — ответил я, — что если мы сейчас уйдём отсюда несолоно хлебавши, ротмистр узнает. Он человек обстоятельный, памятливый. Любит знать, почему его просьбы на морозе мёрзнут.

Стрелец «завис», побледнел. Сглотнул.

— Федька! — заорал он, оглядываясь на караульную избу. — Зови десятника! Живо!

Через минуту к нам выкатился десятник — мужик постарше, с окладистой бородой. Выслушал стрельца, нахмурился, что-то прикинул в уме.

— Жди, — бросил он мне небрежно и скрылся в караульной избе.

Минут через семь вернулся. Лицо его было уже другим.

— Проходите, — буркнул он с поклоном. — Не велите казнить, не признали сразу. Народу тьма, всякий лезет… Ларион Афанасьевич у себя, в палатах. Доложено ему о вашем прибытии. Только…

Он замялся.

— Что?

— Обождать придется. У крыльца. Там сейчас боярин Морозов с людьми зашел. Но вас примут.

— Добро, — кивнул я. — Мы подождем.

Мы прошли через ворота. Спасская башня нависла над нами, словно благословляя (или проклиная) на этот поход. Внутри Кремля было еще теснее, чем снаружи. Приказы, соборы, палаты — все это лепилось друг к другу, создавая лабиринт из камня и дерева.

Нашли нужное крыльцо. Высокое, деревянное, с резными столбами. Вокруг него толпился народ. Челобитчики.

Кого тут только не было. Помещики в потертых шубах, вдовы в чёрных платках, какие-то купцы с ларцами, подьячие с кипами бумаг. Все они стояли, переминаясь с ноги на ногу, дышали в кулаки и ждали. В их глазах была тоска. Тоска людей, которые зависят от росчерка пера.

Мы встали с краю.

Мороз крепчал. Ветер гулял по площади, пробираясь под одежду. Но Бугай даже не ёжился. Он стоял, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и смотрел на толпу.

Эффект был поразительный. Вокруг нас мгновенно образовалась пустота. «Зона отчуждения». Люди инстинктивно отодвигались, стараясь не задеть взглядом эту гору в тулупе. Даже самые наглые челобитчики, которые пытались пролезть без очереди, обходили Бугая по широкой дуге, опасливо косясь.

Час прошёл. Второй пошёл.

Ноги начинали стыть, несмотря на шерстяные портянки и войлочные подкладки в сапогах. Я чувствовал, как пальцы в варежках тоже теряют чувствительность.

«Главное — не прыгать», — думал я. — «Прыгать — значит показать слабость. Стоять. Как памятник».

Глупость, но… как-то так.

Наконец, дверь наверху скрипнула. На крыльцо выскочил молодой подьячий — тощий, юркий, с носом, похожим на клюв дятла, и пальцами, перепачканными чернилами до черноты. Он окинул толпу цепким взором, выискивая кого-то.

Его взгляд споткнулся о Бугая. Подьячий вздрогнул, моргнул, потом перевел глаза на меня.

— Кто тут… с Дону? — пискнул он. — От ротмистра фон Визина?

— Мы, — отозвался я звонко, делая шаг вперед.

Толпа глухо зароптала.

— Ишь ты, быстрые какие… Мы тут с раннего утра стоим… — прошипела какая-то бабка.

— Куда лезешь, рыло некормленое! — вякнул мужик в заячьем треухе.

Бугай медленно повернул голову в сторону голоса. Просто посмотрел. Молча. Ропот оборвался, будто выключили звук. Мужик в треухе внезапно нашел что-то очень увлекательное на носках своих сапог.