Уроки греческого - Хан Ган - Страница 5

5

Голос

Если вы сейчас читаете это письмо (то есть его не вернули мне), значит, ваша семья все еще живет на втором этаже той больницы.

Построенное в восемнадцатом веке каменное здание типографии сейчас, наверное, обволокло мягким плющом. В расщелинах лестницы, ведущей во внутренний двор, зацвели и отцвели фиалки. И одуванчики завяли, от них остались только круглые споры, с виду похожие на еле светящихся светлячков. Муравьи, похожие на толсто вычерченные знаки препинания, линейками поднимаются и спускаются по краешкам ступенек.

Каждый раз, когда вижу это, я вспоминаю о вашей матери-бенгалке, которая носила разноцветное сари, – она все так же красива? А ваш отец-немец, что своими холодными серыми глазами всматривался в мои, – он все так же работает офтальмологом? Ваша дочь уже, наверное, совсем взрослая? И вы сейчас, скорее всего, собираетесь ненадолго свозить ее к бабушке и дедушке, да? Вы все так же проживаете в той комнате на северной стороне и иногда выходите с коляской прогуляться вдоль реки? А потом вы садитесь на вашу любимую скамейку перед мостом и достаете пленку, что постоянно носите в кармане, чтобы, приложив к глазам, посмотреть на солнце, да?

Когда я впервые присел к вам на той скамье перед мостом, вы резко достали из карманов джинсов две негативные кинопленки. Подняв худые смуглые руки, вы прикрыли этими пленками свои глаза и подняли лицо к солнцу.

В моей груди все трепетало, ведь я впервые видел вас в таком облике.

На первом приеме у вашего отца я побывал в начале июня того года, это было во второй половине дня. Во внутреннем дворике больницы, что весь расцвел прекрасной сиренью, сидели вы – на длинном металлическом стуле. Туго собранные в хвост черные волосы развевались на ветру, пока вы смотрели на солнце сквозь кинопленку. Сидевший с вами рядом медбрат с неприветливым выражением лица жестом попросил одну из пленок. Что-то было смешное в том, что, пока два взрослых человека сидели вместе, один из них с закрытыми глазами поочередно прикладывал пленку к глазам, чтобы взглянуть на солнце.

Я даже и не осознал, как подсматривал за вами из скрытого в тени стеклянного окна. Мужчина оторвался от пленки и что-то вам сказал. Вы внимательно наблюдали за его губами. И вдруг он коротко и неловко вас поцеловал. Было понятно, что вы не в таких отношениях, поэтому меня это застало врасплох. Сначала вы дернулись и отодвинулись, словно удивившись, но потом, будто простив его, вы быстро поцеловали его в щеку. Это было похоже на благодарность за совместное наблюдение за солнцем. Вы, не торопясь, встали и забрали у него пленку. Мужчина покраснел и неловко ухмыльнулся, и вы посмеялись в ответ. Когда вы развернулись и стали уходить, он все с тем же выражением неловкости на лице смотрел вам вслед.

Вы, наверное, и представить не можете, как семнадцатилетнего меня впечатлила эта абсолютная тишина длиною в несколько минут. Спустя немного времени я узнал, что вы были дочкой заведующего больницей и что в младенчестве вы потеряли слух из-за лихорадки. В результате вы проучились в спецшколе, а после стали проводить время за изготовлением деревянной мебели в кладовой в задней части больницы. Однако даже все это не могло полностью объяснить мне тот холод, что я прочувствовал от увиденного тогда.

С тех пор каждый раз, когда я приходил на лечение и стоял в коридоре, или когда слышал звуки пилы, доносящиеся из кладовки, где вы работали, или когда вы безучастно гуляли у реки в рабочей форме, – я столбенел, словно мне в ноздри внезапно ударял запах сирени. Ни разу не соприкасавшиеся с другими мои губы тайно дрожали, словно их касался крохотный поток тока.

Лицом вы пошли в свою мать. Я любил и ваши черные локоны, и шоколадную кожу, но больше всего меня завораживали ваши глаза – глаза человека, закаленного трудом в одиночестве; глаза, что изящно смешивали в себе искренность и кокетство, тепло и грусть. Широко раскрытые, словно никогда не делающие поспешные выводы глаза – безучастно смотрящие черные глаза.

Я должен был подойти к вам, коснуться вашего плеча и жестом попросить одну из пленок, но я не смог. Я лишь продолжал наблюдать за вами, когда вы смотрели на солнце – за вашим круглым лбом и спадающим по нему, а потом прилипающим кудрявым прядям волос, за вашей спинкой носа, которой не хватало лишь крохотного драгоценного камня – как подобает женщине индийских кровей – и стекающим по ней круглым каплям пота.

– На что вы смотрите? – спросил я, пока вы внимательно вглядывались в мои губы. Тут я понял, что тогда почувствовал тот неприветливый медбрат. Зная, что ваш взгляд сосредоточен лишь на том, чтобы понять, что я говорю, мне захотелось внезапно вас поцеловать.

Из переднего кармана свободно болтавшейся рабочей рубашки вы достали блокнот и написали: «Смотри прямо».

С тех пор мое зрение стало ухудшаться. Плохо проведенная операция на глаза в итоге только приблизила меня к слепоте. Когда ваш отец бездушно делился со мной результатами медосмотра, я понял, что он намеренно себя так ведет – чтобы не показалось, будто его сочувствие фальшивым.

Тогда еще не доказали, что сильное освещение вредно для глаз, но он сказал, что было бы разумно его избегать. Советовал в солнечные дни носить солнцезащитные очки, а ночью находиться рядом со слабым освещением. Я решил носить зеленоватые очки, потому что в черных был бы похож на скрывающегося актера – на меня бы это давило. И естественно, теперь для меня было невозможно смотреть на солнце ни через одну, ни через две, ни через сколько-то еще кинопленок.

Когда вы заметили, что я не мог решиться, вы снова написали у себя в блокноте: «Давай потом?» Ваша рука двигалась быстро и непринужденно, словно вы уже давно привыкли общаться с помощью ручки и блокнота. «До того, как ты полностью ослепнешь».

Тогда до меня и дошло, что вы были осведомлены о моей болезни и прогнозах. Мне было очень обидно – я представлял, как вся ваша семья садилась за обеденный стол и обсуждала мой недуг.

Я промолчал. Дожидаясь моего ответа, вы положили блокнот обратно в карман.

Мы смотрели за текущей в реке водой. Словно нам было дозволено видеть лишь это. И тогда я внезапно почувствовал незнакомую мне грусть. Однако вскоре я осознал, что она не была связана с моей обидой оттого, что ваша семья обсуждала меня. И дело было даже не в страхе или отчаянии: до полной слепоты мне было еще жить и жить. Эта приторная и в то же время горьковатая грусть исходила от вас – от вашего лица, невероятно близкого ко мне, от губ, с которых словно лился едва заметный поток энергии, и от черных-черных глаз.

Помните ли вы еще, как вода в реке плескалась и блестела от июльского солнца, словно чешуя рыбы? Или как вы опускали свою смуглую ладонь на мою руку и как я поглаживал взбухшие на ней темно-синие вены? А мои дрожащие губы? И как вы таки подарили им свои? Интересно, когда ваша дочь выглядывала из коляски перед тем старым мостом, и звала вас, вы так же складывали обратно в карман пленки и только потом медленно встаете…

Прошло уже почти двадцать лет, но все эти воспоминания все так же отчетливы в моей памяти. И не только они – даже негативные воспоминания о вас по сей день живы, словно это было вчера. Мучительнее моей вины, моих сожалений может быть только ваш взгляд. И кулак, ударивший по моему лицу, – кулак, что крепче руки дровосека, отдавшего работе много лет.

Простите меня.

Если вы не можете меня простить, то прошу: хотя бы запомните, что я просил у вас прощения.

Ваш отец предостерегал меня, что зрение я потеряю к сорока годам, однако хоть и возраст подступает, я все еще зряч. Думаю, хотя бы год у меня еще точно есть. А готовиться мне к этому и не нужно – я ждал этого почти всю жизнь. Все, что мне нужно, – это выйти к переулку перед домом в солнечный день и насладиться им – словно заключенному, которому наконец дали покурить.