Уроки греческого - Хан Ган - Страница 6

По переулку этой торговой улицы на окраине Сеула проходят самые разные люди. Школьница с неудачно укороченной юбкой и наушниками-вкладышами. Мужчина среднего возраста во влажной спортивной одежде и открытым низом живота. Девушка в таком изящном платье, словно она сошла с обложки журнала, разговаривающая по телефону на ходу. Старушка с короткими поседевшими волосами, в свитере, увешанная множеством блестящих украшений, медленно зажигающая сигарету. Откуда-то доносится ругань, из ресторана – запах кукпаба[8]. Мимо меня проезжает мальчик на велосипеде, который явно нарочно долбит по звонку громче обычного.

Я надел очки с максимальными диоптриями, но даже так не могу разглядеть детали всего описанного. Образы и движения сливаются воедино, а детали дорисовываются моим воображением. Пусть у той школьницы губы слегка дергаются в ритм музыке, а в левой части нижней губы будет маленькое синеватое пятно, как у вас. А у мужчины в спортивной одежде пусть она будет вся в пятнах и грязная, что аж лоснится, а изначально белые шнурки на кроссовках – серыми после нескольких месяцев без стирки. У мальчишки на велосипеде пусть по виску стекает капля пота. Пусть сигарета кажущейся довольно важной старушки будет тонкой и изысканной, а блестящие на свитере крошечные перламутры формируют узор розы или гортензии.

Когда мне надоедает эта игра с воображением и проходящими людьми, я хожу на гору неподалеку. Зеленоватые деревья покачиваются словно единое тело, а цветы окрашены в неимоверно красивые цвета. У подножия горы есть буддийский храм. Я прихожу туда, снимаю тяжелые очки и отсиживаюсь в гостевом корпусе, наблюдая за мутным миром со стершимися гранями. Люди чаще всего полагают, что если человек плохо видит, то он хорошо слышит, но это не совсем так. Ярче всего ощущается время. Меня мало-помалу душит чувство времени, ежесекундно проникающее во все точки моего тела, напоминая своим медленным и безжалостным течением что-то огромное.

Под вечер зрение совсем подводит, поэтому я не задерживаюсь и ухожу. Вернувшись домой, переодеваюсь, умываю лицо. В это время – когда вы любили смотреть на солнце, где-то в полдень (но по местному времени это семь часов вечера) – у меня занятия с учениками. Обычно я прихожу в эту частную академию, когда еще светло, и там жду своих занятий. Вообще, в хорошо освещенном здании никаких проблем не бывает, но по ночным улицам ходить трудновато даже в очках. Когда занятия заканчиваются и все ученики уже уходят – часов десять вечера, я выхожу к воротам академии и заказываю такси домой.

Вы, наверное, задаетесь вопросом – что за занятия я там провожу?

По понедельникам и четвергам – древнегреческий язык для начинающих, по пятницам – анализ работ Платона в оригинале для продвинутой группы. В одной группе бывает максимум восемь человек. Среди учащихся, интересующихся западной философией, люди всех возрастов и профессий.

Вне зависимости от повода, подтолкнувшего их к изучению древнегреческого, среди изучающих много общего. Они все довольно медленно продвигаются, и речь у них такая же – медлительная, они плохо выражают свои чувства (хотя я и сам такой). Ведь это давно вымерший язык, не разговорный. Тишина, неловкость, равнодушный смех постепенно согревают атмосферу класса, которая потом потихоньку остывает.

И так в этом месте беспечно протекают дни. Хоть иногда и бывает что-то стоящее запоминания, громоздкое полупрозрачное время погребает все без следа своей массой.

Когда я впервые уехал отсюда в Германию, мне было пятнадцать лет. А когда вернулся обратно – тридцать один год. Тогда мою жизнь, по сути, разломило на две части – два языка, две культуры. К сорока годам, о которых предостерегал меня ваш отец, мне нужно было выбирать между этими двумя местами для жизни. Когда я говорил, что хочу вернуться в страну родного языка, все, начиная с родителей и моего учителя, отговаривали меня. Сестра и мать спрашивали меня: что ты будешь там делать? Твердили, что кровью и потом полученной ученой степени древнегреческой философии и прочим лаврам там грош цена и что без помощи семьи я бы со своей особенной жизненной ситуацией ни за что бы не справился. Поэтому я решил прожить на родине один этот год и потом определиться, где жить; получить одобрение всех остальных у меня получилось с трудом.

Я провел здесь уже втрое больше времени, чем изначально планировалось, но ни к какому решению так и не смог прийти. Родной язык, по которому я ужасно скучал, эмоции нахлынули на меня как снежная лавина. После того как я провел там осень, Сеул – так же как это было и с городами в Германии – стал мне чужим. По замерзшим улицам мимо меня семенили люди в шерстяных пальто и куртках, с сутулыми спинами и такими лицами, словно они терпят боль уже очень долго и будут продолжать ее терпеть дальше. И так же, как и в Германии, я с каменным лицом наблюдал за ними.

Так, о чем это я – меня здесь ничего не впечатляет и не внушает оптимизма. Директор академии гуманитарных наук – строгого характера человек, зарабатывающий приличные деньги и нашедший пару известных преподавателей и очень стеснительных учеников; ученик с короткой стрижкой – работает на подработке и страдает от ринита, поэтому круглый год ходит с салфетками. Делить с этими двумя людьми периодические крохотные диалоги – это единственная радость в моей жизни. По утрам я разглядываю с лупой предложения, которые буду потом разбирать на занятиях, и заучиваю их; внимательно разглядываю свое мутноватое отражение в зеркале над раковиной, а когда хочется, выхожу на прогулку по солнечным улицам и переулкам. Бывает, что вдруг начинает колоть в глазах и текут слезы – обычное физиологическое явление, но почему-то я не могу это остановить. В таких случаях я встаю спиной к шоссе и жду, когда это пройдет.

Теперь в моих воспоминаниях ваше смуглое лицо подставлено солнцу и вы катаете перед собой коляску, да? А в руках вашей дочки двух годиков покачивается связка сорванных вами лисохвостов. И вместо того, чтобы с реки сразу возвращаться домой, вы идете к тому столетнему собору. Поднимаете на свои крепкие руки дочку, оставляете коляску охраннику и входите внутрь.

А внутри собора солнечный свет, словно замерев, просачивается сквозь витражи лазурного цвета. Это место, где Христос спокойно и безболезненно висит на кресте и смотрит в небо, а в воздухе легкой походкой шагают ангелы, словно они вышли прогуляться. Листы пальм насыщенного зеленого цвета добродушно раскрывают свои ладони. Святые – с волосами слегка сизого оттенка в еще более сизых одеяниях, а их лица словно излучают свет. Куда ни посмотри, в этом месте ни единого следа боли или грехов, поэтому возникает ощущение, что он языческий – собор Святого Стефана.

Одним вечером в конце лета мы с вами вместе пришли туда. Вы достали блокнот и писали мне. Писали о том, что хоть с детства вы были очень религиозной, как бы вы ни старались, вам было трудно поверить в такие необычайные места, как ад или рай. И при этом вам казалось, что существуют духи, которые по ночам бродят по темным улицам. А если они существуют, то значит, где-то есть и Бог. Было весело читать, как вы не очень логично и совсем не по-христиански верили в христианского Бога, поэтому я засмеялся и вернул ваш блокнот. Тогда же я изложил вам аргументы несуществования Бога, которые где-то прочитал:

«В нашем мире есть зло и боль, которые настигают даже невинных людей.

Бог милостив, но раз он ничего не может с этим сделать, значит, он бессилен.

А если же он не милостив и лишь всесилен, его бездействие лишь подтверждает, что он – зло.

Если же Бог и не милостив, и не всесилен, то Богом его называть нельзя.

Поэтому невозможно утверждать существование всесильного и милостивого Бога».

Вас это так сильно задело, что у вас округлились глаза. Густые брови приподнялись, ресницы и губы – дрожали, с каждым вздохом грудная клетка вздымалась. Забрав у меня ручку, вы начали быстро писать в блокноте: