Прекрасная эпоха (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 54

Взрыв! Второй!

Враги забросили в окна динамитные шашки, и сопротивление горстки драгунов было сломлено. Макензен с немногими людьми выскочил в пролом, разрядил револьвер в набежавшего ивана, сзади взорвался криком боли посеченный вахмистр. Ротмистр бежал изо всех сил, молясь, чтобы не зацепили. Ему пока везло, в отличие от мундира, которому крепко досталось.

Ноги вынесли к дому, где должен находится кронпринц. Представшая глазам картина заставила Августа похолодеть и опуститься на колени. Случайным снарядом разворотило курятник, разбросав по сторонам кучу птичьих перьев, и на этом нелепом ложе лежал недвижимый Вильгельм. Из-под шапки с «мертвой головой» в голубое небо смотрели мертвые глаза.

— А-а-а-а.! — задохнулся Макензен.

— Н-на!

Сверкнула шашка, голова драгунского ротмистра покатилась по грязному двору.

— Лихо вы его! — одобрил удар генерала командир разведроты.

Дукмасов вбросил шашку в ножны.

— Попомнят нас!

— Кудой дальше, вашество?

— Донцы не раки — задом не пятятся. Как говорит мой генерал: «только вперед!»

Насчет «вперед» были варианты. Сперва навести шороху в Богатых Судетах, приструнить тамошних немцев и разорить этот развитый индустриальный район. А потом… Потом можно и Богемию на уши поднять, тогда австрияки потеряют голову и все силы бросят на защиту Праги, вместо того чтобы наступать от Кракова на Варшаву, Белый генерал считал, что баварцы тогда не сдвинуться с места, завопят, что обязаны защищать свое королевство. Что дальше? Поживем-увидим, с голоду не пропадем. Как когда-то сказал Михал Дмитрич: «Была бы винтовка, а хлеб найдется».

Первые бои с немцами оставили у меня крайне тяжелое впечатление.

Пултуск. Город, по которому немцы, согласно их плану, нанесли отвлекающий удар. Я рванул туда, не заезжая в Варшаву, чтобы на месте оценить результаты оборонительных боев. Войска справились, «колбасников» отогнали, да хорошенько наподдав напоследок. Хотели преследовать, глубоко вклинившись в Восточную Пруссию, но я категорически запретил удаляться от нашей границы, от хорошо подготовленных позиций, от дорог, по которым поступало снабжение. Держал в голове, что отступление немцев могло быть притворным, приманкой, что по нашим дивизиям, двинувшимся на север, могли ударить во фланг развернувшиеся корпуса кайзера, которых также отбросили от Белостока. Элитные корпуса, прусские. Они уже хорошо себя показали на Немане, в боях с нашей гвардией.

Ох уж эта гвардия! Сколько не учи, но лихость молодецкую из нее не вытравить. Вот и получили. Сколько раз вдалбливал: выдвинулись, окопались, выслали вперед разведку, и только после того, как позиция врага вскрыта, пробуй наступать, обязательно установив связь с соседями и уведомив вышестоящее начальство. Это раньше было принято обходиться на корпусном уровне полковыми ординарцами*, теперь же постоянную связь обеспечивала подготовленная еще в мирное время полусотня конных разведчиков, способных ночью и днем, на пересеченной местности, под огнем доставлять приказы командира корпуса и дать ему возможность держать руку на пульсе. А что вышло с гвардейцами? Прибыли, разгрузились, и — рванули вперед, будто их слепень в афедрон ужалил. А им навстречу в узкой, сорокаверстовой полосе — немцы. Соблюдающие четкий, как на маневрах, порядок, решительные, дисциплинированные…

* Связь через полковых ординарцев просуществовала до ПВМ, хотя в Маньчжурии отдельные корпусные командиры уже озаботились созданием полусотен конных разведчиков-связистов — после завершения мобилизации, а не до.

Что толку, что у нашего солдата винтовка лучше, что позади пулеметы везут в двуколках и орудия скорострельные в упряжках? Авангардные полки слету попали в клещи, позволили окружить себя с флангов и полностью полегли, сумев лишь дорого продать свои жизни. Гвардейцы, кровь с молоком, каждый — штучный товар, я припомнил, как их отбирали «купцы» в моем присутствии в Михайловском манеже. У тех, кого видел, срок службы вышел, но могли призвать. Вот же горе-то какое!

Нет, гвардия себя показала, гибель авангарда не оказалась напрасной. Второй эшелон сумел закрепиться — окопался, выставил пулеметы на флангах, развернул артиллерию, протащив ее по пескам, сосновым лесам и озерам. И окрыленные «пикельхельмы» кровью подавились, пытаясь сбить гвардейцев с занятых позиций, на своей шкуре оценили, что такое огневой шквал. Понесли большие потери и откатились к Гумбинену, заранее озаботившись обустройством оборонительной линии. Командир гвардейского корпуса принц Ольденбургский сунулся и быстро убедился, что с наскока этот городишко не взять.

Теперь слал отчеты — бодренькие: так и так, отстояли родные пределы, задачу свою полки выполнили с блеском, потери врага не поддаются точной оценке, но мы — ух! — превозмогаем! Будто я не знал, как грамотно умеют наши командиры доложиться. Тут приукрасить, там заретушировать, вроде и не соврамши, а прочитавшему сию телеграмму командующему только и остается, как поздравить с победой.

Нет победы на Немане!

Есть тяжелые кровавые бои, когда противники вцепились друг в друга, сошлись в клинче, как в английском боксе, — не разорвать.

В Неманскую армию, Ольденбургскому, отправил телеграмму перед выездом из Пултуска к линии фронта:

«Не позволить противнику оторваться и совершить маневр на юго-запад. С наступлением на Кенигсберг не торопитесь. Главное — сковать I-й корпус, удерживая его в районе Гумбинена. По данным разведки ему на помощь спешит XX-й корпус, идет его переброска морем из Данцига. Воспользуйтесь тем, что этот корпус лишился своей кавалерии, отправленной в Богемию до начала войны. Активно используйте лейб-гвардейские конные полки для фланговых обходов и ударов по противнику на марше, характер местности благоприятствует».

Конь с заметным усилием вырывал копыта из чавкающей жижи. Поравнялся с маршевой ротой, двигавшейся от Пултуска на север — пополнение «варшавцам», понесшим тяжелые потери в ходе оборонительных боев. Фон Вальдерзее не хотел воевать в сырые месяцы, я заставил его поступить иначе, а в северной Польше дороги еще месяц не просохнут. Но план есть план, немцы решили наступать в точном соответствии с довоенными решениями своего Генерального штаба. С ограниченной подвижностью. С гирями на ногах.

Маленькое, но преимущество. А может и не маленькое. Дороги превратились в непролазное месиво, немцам оно доставило серьезные неприятности, задержало тяжелую артиллерию. Мы в этом плане подготовились лучше, саперные войска протянули сотни верст гатей из заранее припасенных полубревен. Но помесить грязи и нашим солдатикам пришлось, шинели измазали до крайности, хорошо хоть сапоги не утопили с концами. Переходы утомляли, но на лицах сохранялись улыбки, хватало сил и на шутки.

— Как до Берлина доберемся, наловим вам, вашсияство, Фридрихов и Вильгельмов!

Смех и улыбки тут же погасли, когда мы двинулись сквозь поле боя. Чем дальше, тем страшнее. Ужасная неприглядная правда. Мертвая.

Вся разница между мною и этими мужиками, по моему хотению натянувших шинели, в том, что смотрели мы на одно и то же, но понимали по-разному. Они увидели изнанку войны. Еще недавно живых, а теперь убитых, таких же, как они, мужиков в русской и немецкой форме. Лошадей, столь ценимых в хозяйстве, рухнувших от полной потери сил. Забитые ранеными избы, брошенное армейское добро, сломанное оружие, стоящее немалых денег… Я же увидел картину боя — долгого, кровавого, упорного и многоэтапного.

Разбитые батареи, изломанные повозки. Наши окопы, перекопанные воронками. За ними в открытом поле, на всем обозримом пространстве трупы, трупы, трупы. Их так много, слоями лежат гансы и фрицы, друг на дружке — словно начинка свадебного курника. Кровавая вышла «свадьба». Упорство, достойное лучшего применения. Солдат гнали в бой надменные прусские офицеры, ученики былых времен — густыми цепями, да под огненный вал.