По прозвищу Святой. Книга третья (СИ) - Евтушенко Алексей Анатольевич - Страница 35

Ян Кос застучал ключом.

Через короткое время пришёл не менее короткий ответ: «Консерватория — Музыкантам. Удачи. Надеемся на бурные и продолжительные аплодисменты. Ректор».

Утром, только рассвело, позавтракали и принялись за устройство запасной базы. Примерное расположение определили ещё в Москве, теперь нужно было решить окончательно.

Для начала Максим послал разведку — Николаева и Озерова. Опытные люди тундры и леса ушли на лыжах на восток, прихватив палатку и печку. Через два часа по своей лыжне вернулся Николаев и сообщил, что место найдено. Примерно в десяти километрах от заимки к востоку с небольшим отклонением на юг.

— Там удобно, — сообщил якут-снайпер. — Речная стрелка, значит, вода под рукой. Реки небольшие, лёд уже встал, но прорубь сделать легко. Сама стрелка густо заросла лесом, в центре полянка. Как раз для палатки. Рядом сосна высокая, крепкая, наблюдательный пункт можно оборудовать, далеко видно будет. Савватий остался палатку ставить и дрова заготавливать.

— Отлично, — сказал Максим. — Николаев, Герсамия, грузимся и на лыжи! Кос, ты здесь. Стереги рацию и заимку. Если, не приведи господь, немцы — хватай рацию, оружие и уходи по нашим следам. Мы их там все вместе встретим. Но это вряд ли, не сунутся сюда немцы. Пока во всяком случае.

— А если наши, русские? — спросил поляк.

— Сам смотри. Если решишь, что свой — пусть идёт. Если нет — убей и тело спрячь.

— Есть, командир, — сказал радист.

— А если он ошибётся? — негромко спросил Герсамия.

— Не ошибусь, — ответил Кос. — Я в Испании воевал, в тринадцатой польской интербригаде имени Ярослава Домбровского. Был под Гвадалахарой, форсировал Эбро. На предателей насмотрелся, сразу вижу.

— Как скажешь, кацо[20], — сказал Герсамия

Уже начало понемногу смеркаться, когда закончили с оборудованием запасной базы. Пора было отправляться в город на разведку.

Максим переоделся в форму немецкого пехотного обер-лейтенанта, встал на лыжи. До опушки его сопровождал неутомимый Николаев. На всякий случай.

Никаких непредвиденных случаев, слава богу, не произошло. Погода оставалась довольно мягкой, мороз держался в пределах минус пяти-минус шести градусов. С неба сеялся мелкий и редкий снежок.

Максим вошёл в город с востока, перейдя Бознянское озеро по уже крепкому льду (Николаев остался на другом берегу).

Перебрался через железнодорожные пути и углубился в переулки.

Шёл твёрдым шагом уверенного в себе человека, немецкого офицера, победителя.

Он знал, что комендантский час начинается с наступлением темноты, и немцы расстреляют всякого местного, кто без соответствующего разрешения окажется на улице (такие разрешения выдавались только тем, кто работал на немцев и должен был задерживаться на работе до определённого часа).

Однако его это не касалось.

Вряд ли немецкий патруль, буде таковой случится, остановит для проверки документов щеголеватого пехотного обер-лейтенанта, шагающего куда-то по своим делам. А если и задержит, то документы у него в полном порядке. И языком он владеет не хуже любого немца.

Глава семнадцатая

На патруль он всё-таки наткнулся.

Двое солдат в сопровождении фельдфебеля вывернули из-за угла, подсвечивая себе дорогу фонариком.

Максим остановился.

Луч фонарика скользнул по нему, ушёл в сторону.

Патруль остановился, солдаты вытянулись, вскинули ладони к козырькам, отдавая честь.

Максим небрежно откозырял в ответ:

— Вольно, парни. Как хорошо, что я вас встретил. Вы давно в этой дыре?

— Две недели, герр обер-лейтенант, — почтительно ответил фельдфебель.

— Я только прибыл. И слегка заплутал.

— А куда вам нужно, герр обер-лейтенант?

— Мне сказали, где-то здесь неподалёку есть бордель, — Максим расслабленно повёл рукой, разыгрывая слегка выпившего человека.

— Офицерский, — уверенно ответил фельфебель. — Так вы правильно идёте. Сейчас прямо, потом справа увидите церковь. Сразу за ней — двухэтажный кирпичный дом. Это он и есть.

— Благодарю, фельдфебель.

— Согрейтесь там за нас, герр обер-лейтенант, — позволил себе небольшую вольность фельдфебель.

— Мой совет, — ответил Максим. — Живее двигайтесь, сразу станет теплее. Знаете, как русские говорят?

— Как?

— Не догоним, так хоть согреемся, — Максим засмеялся пьяным смехом.

— Было бы кого догонять… — пробормотал фельдфебель.

Всё-таки, он был туповат.

— Как этого — кого? Русских догонять, русских. Они бегут — мы догоняем. Заодно и согреваемся. Всё ясно?

— Jawohl! — щёлкнул каблуками фельдфебель.

— Молодец, похвалил Максим. Вытащил из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку с коньяком, приложился к ней, похлопал фельдфебеля по плечу и двинулся дальше преувеличенно твёрдым шагом.

Миновал церковь, указанный двухэтажный дом, пересёк бывшую улицу Ленина и вскоре остановился у невзрачного одноэтажного дома за деревянным забором. В окошке дома теплился свет, там горела свеча. Перед домом, на улице, росла большая липа.

Он прислонился к стволу дерева, сливаясь с ним, и постоял так некоторое время, вслушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство.

Никого.

Только пахнет горелым от разрушенного авиабомбой дома на другой стороне улицы, да где-то далеко брешет собака.

Доносится хлопок выстрела, собака визжит и затихает.

Убили.

Он открыл калитку и вошёл. Здесь тоже была собака — вон там, справа, в будке. Сидит тихо, не лает.

Молодец, умный пёс.

Максим тенью скользнул к двери, постучал негромко. Один раз и, после, паузы ещё трижды: тук, тук-тук-тук.

— Кто? — раздался мужской голос.

— Macht auf, — сказал Максим и добавил, имитируя акцент. — Открыффай.

Лязгнул засов, дверь открылась.

Не спрашивая разрешения, Максим шагнул внутрь и быстро закрыл за собой дверь. Снял фуражку.

— Акулич Василий Степанович? — осведомился уже без всякого акцента.

Перед ним со свечой в подсвечнике стоял невысокий кряжистый мужчина, облачённый в холщёвые серые штаны и такую же рубаху. На ногах чуни[21]. Года пятьдесят три-пятьдесят четыре. Седой, бритый, вислоусый.

— Это я, — ответил мужчина.

— Николай, — Максим протянул руку. — Вас должны были предупредить о моём визите.

— Да, конечно, — в глазах мужчины заплясал радостный огонёк. — Ждём вас, проходите.

Максим посмотрел на свои сапоги.

— Не разувайтесь, — сказал Акулич. Обернулся к комнате, позвал: — Марфа! У нас гости, придумай что-нибудь на стол.

— Отставить стол, — сказал Максим. — Вам самим есть нечего, а я не голоден. Вот, держите, — он вытащил из карманов шинели две банки мясных консервов, передал хозяину. — Всё-таки я, пожалуй, разуюсь и разденусь. Тепло у вас.

— Спасибо… — растерянно сказал Акулич.

Максим снял шинель и сапоги, прошёл в комнату. Пол был чистый, дощатый. Топилась печь. На столе горела ещё одна свеча. За столом сидела Марфа — девочка лет четырнадцати с хмурым лицом. Красавицей её назвать было нельзя, но и дурнушкой тоже. На столе перед ней лежала раскрытая книга. Стихи.

Максим чуть прищурился и прочёл про себя несколько строк:

— Дочь моя, Марфа, — представил хозяин. — Марфа, это Николай… как вас по отчеству?

— Неважно, — сказал Максим. — Просто Николай.

— Здравствуйте, — поздоровалась Марфа, вставая со стула.

— Добрый вечер, — ответил Максим. — Пушкина читаете? Это хорошо.