Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 32

Но они живы. Пока — живы.

Стоило ли это того? Сергей не знал. Но знал другое: он только что доказал себе, что может влиять на систему. Не остановить её — но направить. Хоть немного.

Это было что-то.

Двадцатого января позвонил Серго.

— Коба, ты слышал? Пятакова судят.

— Слышал. Я видел материалы.

Пауза.

— Он не виновен, Коба. Я работал с ним десять лет. Он строил заводы, поднимал производство. Какое вредительство? Бред!

— Я знаю.

— Тогда почему?

Сергей молчал. Что сказать? Правду?

— Серго, я делаю что могу. Но не всё в моих силах.

— В твоих силах — всё! Ты — Сталин!

— Нет. Не всё.

Тишина в трубке. Тяжёлое дыхание.

— Коба… — голос Серго дрогнул. — Они уничтожают моих людей. Одного за другим. Сначала брата, теперь Пятакова. Кто следующий? Я?

— Тебя я не отдам.

— А Пятакова?

Сергей закрыл глаза.

— Пятакова… не могу спасти. Слишком далеко зашло. Но клянусь тебе, Серго — я делаю всё, что могу.

— Этого недостаточно.

— Знаю.

Серго повесил трубку. В тишине кабинета было слышно, как тикают часы на стене.

Он только что признался в бессилии. Человеку, который верил в него. Который надеялся.

Тяжело. Невыносимо тяжело.

Но врать было бы ещё тяжелее.

Двадцать первого января — накануне процесса — Сергей снова не спал.

Сидел в кабинете, листал документы. Имена, обвинения, показания. Семнадцать человек, которые завтра выйдут на скамью подсудимых.

Пятаков Георгий Леонидович, 47 лет. Заместитель наркома тяжёлой промышленности. Революционер с 1905 года. Строитель индустрии. Расстрел.

Серебряков Леонид Петрович, 49 лет. Бывший секретарь ЦК. Член партии с 1905 года. Расстрел.

Муралов Николай Иванович, 59 лет. Герой гражданской войны. Командовал войсками в Москве в семнадцатом году. Расстрел.

Тринадцать имён. Тринадцать расстрелов. Люди, которые делали революцию, строили страну, верили в идею. Теперь — враги народа.

И двое — Радек, Сокольников — получат сроки. Благодаря ему.

Достаточно ли этого?

Нет.

Но это всё, что он мог сделать. Сейчас. В этих условиях. С этими возможностями.

Сергей закрыл папку, выключил лампу. Завтра — процесс. Нужно быть в форме.

Он лёг, закрыл глаза. Сон не шёл — как обычно.

В темноте всплывали лица. Пятаков — усталый, сломленный. Радек — хитрый, изворотливый. Серго — отчаявшийся, потерянный.

Что он скажет им всем? Что делает всё возможное? Что система сильнее?

Правду.

Горькую, страшную правду.

Глава 21

Признание

Двадцать третьего января, в десять утра, в Октябрьском зале Дома Союзов начался второй московский процесс.

Сергей занял ту же ложу, что и в августе — скрытую портьерой, невидимую из зала. Охрана осталась снаружи. Он хотел смотреть один.

Зал был полон — журналисты, дипломаты, «представители общественности». Камеры, блокноты, напряжённые лица. Мир смотрел на Москву.

Ввели обвиняемых. Семнадцать человек — один за другим, под конвоем. Сели на скамью, обитую тёмным деревом. Бледные, осунувшиеся, с потухшими глазами.

Пятаков был в первом ряду. Сергей смотрел на него — и не узнавал. Фотографии показывали энергичного человека, строителя, борца. Здесь сидел призрак — сгорбленный, постаревший, с трясущимися руками.

Что с ним делали в камере? Сергей знал — читал рапорты, видел «методы». Но одно дело — читать. Другое — видеть результат.

Рядом с Пятаковым — Радек. Этот выглядел иначе. Живее, что ли. Глаза бегали по залу, губы кривились в полуулыбке. Он знал, что выживет. Знал, чем кончится торг.

Судья Ульрих занял своё место. Рядом — два заседателя. Напротив — Вышинский, в форме прокурора.

— Судебное заседание объявляется открытым, — голос Ульриха был ровным, бесстрастным. — Слушается дело о преступлениях антисоветского троцкистского центра…

Началось.

Процесс шёл по накатанной схеме — как в августе. Обвинение, показания, вопросы, ответы.

Вышинский был в ударе. Его обвинительные речи звучали как приговор — резкие, беспощадные, театральные.

— Подсудимый Пятаков, вы признаёте, что по указанию Троцкого организовали вредительство на предприятиях тяжёлой промышленности?

— Да, признаю.

— Вы признаёте, что эти преступления привели к авариям, жертвам, срыву государственных планов?

— Да, признаю.

— Расскажите суду подробнее.

И Пятаков рассказывал. Подробно, монотонно, как заученный текст. Вредительство на шахтах, аварии на заводах, срыв поставок. Цифры, даты, имена.

Сергей слушал — и не верил ни единому слову. Он знал эти заводы, эти шахты. Знал, что проблемы были — но не от вредительства. От нехватки кадров, изношенного оборудования, нереальных планов. Обычные проблемы быстрой индустриализации.

Но здесь, в зале суда, всё превращалось в заговор. Каждая авария — диверсия. Каждый сбой — саботаж. Система не могла признать своих ошибок — значит, виноваты враги.

На третий день процесса — показания Радека.

Он вышел к трибуне — маленький, худой, с вечной иронической усмешкой. Говорил долго, витиевато, с отступлениями и цитатами. Признавал вину — но как-то иначе, чем другие.

— Да, я был связан с Троцким. Да, я участвовал в оппозиционной деятельности. Но позвольте объяснить, как это случилось…

И объяснял. Долго, подробно. О разочаровании, о поисках «другого пути», о постепенном скатывании к преступлению. Философствовал, рефлексировал, почти исповедовался.

Вышинский прерывал, требовал конкретики. Радек возвращался к фактам — и снова уходил в рассуждения.

Сергей смотрел и понимал: Радек играет. Даже здесь, на скамье подсудимых — играет. Показывает, что он не как другие. Что он — мыслитель, жертва обстоятельств, человек, заслуживающий снисхождения.

Противно. Но умно.

И это — спасёт ему жизнь.

На пятый день — речь Вышинского.

Прокурор говорил три часа. Сергей слушал из ложи, делая заметки.

— Перед нами — банда убийц, шпионов, диверсантов! Люди, продавшие Родину за тридцать сребреников! Они хотели уничтожить наше государство, убить наших вождей, отдать страну фашистам!

Риторика была знакомой — та же, что в августе. «Взбесившиеся псы», «троцкистско-зиновьевская мразь», «раздавить как гадину».

Зал слушал в молчании. Журналисты строчили в блокнотах. Дипломаты переглядывались — западные корреспонденты потом напишут о «средневековом судилище».

— Приговор может быть только один! — голос Вышинского зазвенел. — Расстрелять всех до единого! Расстрелять как бешеных псов! Пусть знает весь мир — в Советском Союзе враги народа не уйдут от расплаты!

Аплодисменты. Кто-то в зале захлопал — и остальные подхватили. Вышинский стоял, принимая овацию, с лицом победителя.

Сергей смотрел на него — и чувствовал тошноту.

Последнее слово подсудимых растянулось на два дня.

Большинство просили о пощаде — униженно, жалко. Признавали вину, клялись в раскаянии, умоляли сохранить жизнь.

Пятаков говорил коротко — несколько минут. Голос был пустым, глаза — мёртвыми. Он уже сдался, уже ушёл. Тело ещё здесь, но человек — там, за гранью.

— Я признаю свою вину. Я заслужил самое суровое наказание. Прошу суд… — голос дрогнул. — Прошу учесть, что я осознал… осознал тяжесть своих преступлений.

Он сел. Конвоиры по бокам — неподвижные, равнодушные.

Радек говорил последним. И говорил долго — почти час.

— Граждане судьи, я стою перед вами как человек, который предал всё, во что верил. Предал партию, предал Родину, предал революцию. Нет оправдания тому, что я сделал…

Он говорил о своём «падении», о «моральном разложении», о том, как «троцкизм разъедает душу». Говорил красиво, литературно — почти как статью писал.

И между строк — напоминал: он сотрудничал. Он помог разоблачить других. Он может быть полезен.

Сергей слушал и думал: хитрая бестия. Даже последнее слово превратил в торг.