Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 33

Но торг — сработал. Радек будет жить.

Тридцатого января — приговор.

Суд удалился на совещание в девять вечера. Вернулся в три ночи. Шесть часов — рекордно долго для таких процессов.

Сергей не стал ждать — узнал утром, из официального сообщения.

Тринадцать человек — расстрел. Пятаков, Серебряков, Муралов, другие. Приговор привести в исполнение немедленно.

Четверо — тюремное заключение. Радек — десять лет. Сокольников — десять лет. Арнольд — десять лет. Строилов — восемь лет.

Сергей смотрел на список и считал.

Четверо из семнадцати. Четверо, которых не расстреляют.

Радек и Сокольников — его работа. Двое других — видимо, Вышинский проявил инициативу, решил подстраховаться.

Достаточно? Нет. Конечно, нет.

Но лучше, чем ничего.

Первого февраля тела расстрелянных кремировали в Донском монастыре. Прах — в общую могилу, без имён, без памятников.

Сергей не присутствовал. Не мог. Не хотел.

Он сидел в кабинете и читал сводки о реакции. Газеты — восторг, одобрение, требования «уничтожить всех врагов». Западная пресса — шок, недоверие, обвинения в инсценировке.

Правы были и те, и другие. По-своему.

Вечером первого февраля — разговор с Серго.

Орджоникидзе пришёл на дачу без приглашения. Постаревший, сгорбленный. За последний месяц он потерял, казалось, десять лет жизни.

— Пятакова расстреляли, — сказал он, садясь в кресло. — Сегодня утром.

— Я знаю.

— Ты знаешь, — Серго усмехнулся горько. — Ты всегда всё знаешь, Коба. И ничего не делаешь.

— Я делаю что могу.

— Что? Что ты делаешь?

Сергей помолчал.

— Радек жив. Сокольников жив. Это — я.

Серго поднял глаза.

— Радек? Этот… этот приспособленец?

— Да.

— Почему он? Почему не Пятаков?

— Потому что Радека можно было спасти. А Пятакова — нет.

— Не понимаю.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — ночь, снег, темнота.

— Система, Серго. Машина. Она работает по своим законам. Если кто-то попал в жернова — выдернуть сложно. Почти невозможно. Но иногда… иногда можно подсунуть другой кусок. Отвлечь, направить в сторону.

— И Радек — это «другой кусок»?

— Радек торговался. Он дал показания на других, помог «раскрыть» заговор. Система получила, что хотела. И в награду — оставила его в живых.

— А Пятаков не торговался?

— Пятаков сломался сразу. Признал всё без торга. Не оставил себе козырей.

Серго молчал. Лицо — серое, неподвижное.

— Это… это чудовищно, Коба.

— Да.

— И ты — часть этого.

Сергей обернулся.

— Да. Я часть этого. И ты — часть. И все мы. Вопрос — что делать внутри. Плыть по течению или… пытаться грести.

— И ты гребёшь?

— Пытаюсь.

Серго встал, прошёлся по комнате.

— Мои люди, Коба. Пятаков был одним из лучших. Без него… — он махнул рукой. — Производство уже падает. Кто заменит? Кто будет строить танки и самолёты?

— Найдём кого-то.

— Кого? Всех сажают! Директора, инженеры, мастера — один за другим. Скоро некому будет работать!

— Я знаю. Работаю над этим.

— Как?

Сергей подошёл к столу, достал папку.

— Вот. Список людей, которых нельзя трогать. Конструкторы, управленцы, ключевые специалисты. Я передам Ежову.

— Ежов послушает?

— Послушает. Или ответит за последствия.

Серго взял папку, пролистал.

— Здесь… здесь много имён.

— Больше ста. Те, без кого промышленность встанет.

— И ты думаешь, это поможет?

— Не знаю. Но попытаюсь.

Серго положил папку на стол. Посмотрел на Сергея — долго, тяжело.

— Коба… я тебя тридцать лет знаю. И не узнаю. Ты — не тот человек, с которым я шёл с девятьсот пятого года.

— Знаю.

— Раньше ты был… жёстче. Беспощаднее. А сейчас — пытаешься спасать людей. Почему?

Сергей молчал. Что сказать? Правду?

— Потому что понял кое-что, — сказал он наконец. — Людей можно убить. Это легко. Трудно — сохранить. Тех, кто нужен. Тех, кто будет строить, воевать, побеждать.

— И ты выбираешь, кого сохранить?

— Да.

— А остальные?

— Остальные… — Сергей отвернулся. — Остальных я не могу спасти. Пока.

— Пока?

— Когда-нибудь — может быть. Когда система изменится. Когда страх уйдёт. Когда…

Он не договорил. Серго молчал.

— Иди домой, Серго, — сказал Сергей тихо. — Отдохни. Завтра — работа.

Орджоникидзе встал.

— Спасибо, Коба. За честность.

— Не за что.

Серго ушёл. Дверь закрылась, и тишина кабинета стала плотнее.

Тринадцать человек расстреляны. Четверо — в тюрьме. Процесс окончен, справедливость — советская справедливость — восторжествовала.

А он? Что он сделал?

Спас двоих. Радека и Сокольникова. Хитрого журналиста и толкового финансиста.

Стоило ли это того? Они — не ангелы. Оба участвовали в интригах, оба подставляли других. Радек особенно — он давал показания на товарищей, топил других, чтобы спастись самому.

Но они живы. Пока — живы.

А Пятаков мёртв. Серебряков мёртв. Муралов мёртв. Тринадцать человек, которых он не смог спасти.

Не смог — или не захотел?

Нет. Не мог. Система была сильнее. Пока.

Глава 22

Тучи над Серго

Февраль начался арестами.

Третьего числа взяли Павлуновского — заместителя Серго по оборонной промышленности. Четвёртого — Гуревича, начальника главка цветных металлов. Пятого — ещё троих: директора Уралмашзавода, главного инженера Магнитки, начальника планового отдела наркомата.

Сергей узнавал из утренних сводок — Поскрёбышев приносил списки арестованных вместе с остальной почтой. Имена, должности, даты. Сухие строчки, за которыми — сломанные судьбы.

К седьмому февраля из ближайшего окружения Серго арестовали одиннадцать человек.

Сергей понимал, что происходит. Ежов бил по Орджоникидзе — методично, расчётливо. Не напрямую — пока не решался. Но окружение выбивал, как зубы из челюсти. Один за другим.

Это была тактика. Изолировать, ослабить, сломить. Потом — добить.

Сергей видел это раньше — в материалах дел, в протоколах допросов. Система работала одинаково: сначала — круг, потом — центр. Сначала — заместители и помощники, потом — сам.

Нужно было действовать. Быстро, решительно.

Восьмого февраля Сергей вызвал Ежова.

Нарком явился к полудню — бодрый, энергичный, с папкой под мышкой. Глаза горели тем особенным огнём, который Сергей научился распознавать — огнём охотника, почуявшего добычу.

— Товарищ Сталин, — Ежов вытянулся. — Докладываю по вашему вызову.

— Садись, Николай Иванович. Разговор будет долгий.

Ежов сел, положил папку на колени. Пальцы чуть подрагивали — от нетерпения или от страха? Сергей не мог понять.

— Аресты по наркомату тяжёлой промышленности, — начал Сергей. — За последнюю неделю — одиннадцать человек. Кто санкционировал?

Ежов моргнул.

— Товарищ Сталин, все аресты проведены в соответствии с материалами следствия. Получены показания…

— Я спросил: кто санкционировал?

Пауза.

— Я, товарищ Сталин. По оперативной необходимости.

— По оперативной необходимости, — повторил Сергей. — Напомни мне, Николай Иванович: какой был мой приказ насчёт арестов специалистов?

Ежов побледнел.

— Согласовывать с вами, товарищ Сталин.

— И ты согласовал? Хоть один из этих одиннадцати?

Молчание.

— Нет, товарищ Сталин. Но обстоятельства…

— Какие обстоятельства? — Сергей повысил голос. — Какие, к чёрту, обстоятельства? Павлуновский — заместитель наркома, ключевая фигура в оборонке. Ты хватаешь его без моего ведома?

— Товарищ Сталин, на него есть серьёзные показания…

— Показания! — Сергей встал, прошёлся по кабинету. — Всегда показания. Выбитые, сфабрикованные, высосанные из пальца. Ты думаешь, я не знаю, как это делается?

Ежов молчал. Лицо — белое, неподвижное.

— Принеси материалы по всем одиннадцати. Сегодня. Я посмотрю каждого лично.