Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 62

Облегчение — на лицах, в позах. Некоторые выдохнули.

— Но это не значит, что всё останется по-прежнему, — Берия повысил голос. — Товарищ Сталин дал мне чёткие указания. Органы должны измениться. Должны работать по закону, а не по произволу.

Он достал бумагу.

— Новые правила. Первое: аресты только с санкции прокурора. Никаких исключений. Второе: запрет физического воздействия на подследственных. Полный, абсолютный запрет. Третье: все дела, возбуждённые за последний год — на пересмотр. Комиссии уже формируются.

Молчание. Тяжёлое, недоверчивое.

Кто-то поднял руку — Фриновский-младший, племянник арестованного заместителя Ежова.

— Товарищ нарком, а как быть с делами, которые уже в суде? С теми, кто уже осуждён?

— Пересмотр, — повторил Берия. — Если осуждены на основании выбитых показаний — реабилитация.

— Но это же… это тысячи человек!

— Да. Тысячи. И каждого — проверим.

Берия обвёл зал взглядом.

— Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда — за работу. С сегодняшнего дня НКВД начинает новую жизнь. Кто не готов — может написать рапорт об увольнении. Задерживать не буду.

Он развернулся и вышел.

Вечером того же дня — встреча с Сергеем на Ближней даче.

Берия приехал один, без охраны. Знак доверия — или видимость доверия.

Они сидели в кабинете, пили чай. Как старые знакомые.

— Как прошло? — спросил Сергей.

— Нормально. Напуганы, но работоспособны. Половина — готова выполнять любые приказы, лишь бы не трогали. Вторая половина — ежовские, их придётся менять.

— Сколько менять?

— Человек триста в центральном аппарате. Ещё столько же — в регионах. Месяца два работы.

Сергей кивнул.

— Справишься?

— Справлюсь, товарищ Сталин. У меня есть люди.

— Твои грузины?

Берия чуть улыбнулся.

— Не только грузины. Есть толковые ребята из других регионов. Молодые, не испорченные ежовщиной.

Сергей отставил чашку.

— Лаврентий Павлович, давай начистоту.

— Давайте.

— Ты получил то, чего хотел. НКВД — твой. Власть, влияние, ресурсы. Вопрос: что ты будешь с этим делать?

Берия помолчал.

— Товарищ Сталин, я не идеалист. Вы это знаете. Но я и не дурак. Ежов погорел, потому что зарвался. Решил, что он сильнее системы. А система его раздавила.

Он наклонился вперёд.

— Я не повторю его ошибки. Буду работать в рамках, которые вы установили. Пока эти рамки — разумны.

— А если покажутся неразумными?

— Тогда приду к вам и скажу. Открыто, не за спиной.

Сергей смотрел на него — долго, внимательно.

Берия не отводил взгляда.

— Хорошо, — сказал Сергей наконец. — Запомню.

Он встал, подошёл к окну.

— У меня есть условия, Лаврентий Павлович. Не правила — условия. Нарушишь — разговор будет другим.

— Слушаю.

— Первое: никаких арестов членов правительства, военного командования, руководителей промышленности без моей личной санкции. Никаких. Даже если кажется, что доказательства железные.

— Принято.

— Второе: комиссия по пересмотру дел работает независимо. Ты не вмешиваешься, не давишь, не саботируешь. Если комиссия решит освободить — освобождаешь.

— Принято.

— Третье: докладываешь мне лично. Раз в неделю — минимум. Обо всём важном — сразу. Если узнаю что-то от других раньше, чем от тебя — будут вопросы.

— Понял.

Сергей обернулся.

— И последнее. Я знаю, кто ты, Лаврентий Павлович. Знаю, на что ты способен. Пока ты полезен — мы работаем вместе. Если станешь опасен — я не буду ждать, пока ты соберёшь отряд и приедешь ко мне ночью.

Берия чуть побледнел, но выдержал взгляд.

— Я понял, товарищ Сталин. Кристально ясно.

— Хорошо. Тогда — работай.

Двадцать пятого июня начались первые освобождения.

Берия действовал быстро — нужно было показать, что новый курс реален. Что слова — не пустой звук.

Из Бутырки вышли сорок три человека. Из Лефортова — двадцать семь. Из внутренней тюрьмы Лубянки — одиннадцать.

Сергей читал списки.

Имена, должности, статьи. «Измена родине», «вредительство», «антисоветская агитация». Стандартный набор, за которым — сломанные жизни.

Инженер с «Красного путиловца» — три года в лагере за то, что станок сломался.

Профессор Ленинградского университета — два года за то, что переписывался с коллегой из Германии.

Директор школы — полтора года за то, что повесил портрет Троцкого вверх ногами. Донос от уборщицы.

Абсурд. Кровавый, трагический абсурд.

— Сколько всего под следствием? — спросил он Берию.

— В Москве и области — около восьми тысяч. По стране — точной цифры нет, но порядок — сотни тысяч.

Сотни тысяч.

— За какой срок можно пересмотреть?

— Если работать интенсивно — год. Может, полтора.

— Долго.

— Дел много, товарищ Сталин. Каждое нужно изучить, проверить показания, опросить свидетелей. Это — работа.

— Понимаю. Начни с самых очевидных. С тех, где обвинения — явный бред. Их — освобождай сразу.

— Понял.

— И ещё. Те, кто фабриковал дела. Следователи, которые выбивали показания. Что с ними?

Берия помедлил.

— Вопрос сложный, товарищ Сталин. Их — сотни. Некоторые — действительно садисты, получали удовольствие. Но большинство — просто выполняли приказы. Как отличить?

— Начни с садистов. С тех, на кого есть показания от жертв. Суд, реальные сроки. Пусть люди видят, что справедливость существует.

— А остальные?

— Увольнение, запрет на работу в органах. Пусть идут землю копать — может, поумнеют.

Берия записал.

— Ещё один вопрос, товарищ Сталин. Что делать с агентурой Ежова? У него была сеть осведомителей — по всей стране, во всех структурах. Люди, которые доносили на соседей, коллег, родственников.

Доносчики. Миллионы людей, которые строчили кляузы — из страха, из зависти, из корысти. Система, которая поощряла предательство.

— Ликвидировать сеть нельзя, — сказал он. — Разведка и контрразведка нужны. Но… пересмотреть. Убрать тех, кто доносил по личным мотивам. Оставить тех, кто действительно следил за врагами.

— Это потребует времени.

— Время есть. До войны — четыре года. Успеем.

Берия посмотрел на него.

— Вы часто говорите о войне, товарищ Сталин. Откуда такая уверенность?

— Знаю, — коротко ответил Сергей. — Просто — знаю.

Двадцать шестого июня — первый публичный отчёт о «преступлениях ежовщины».

Газеты вышли с заголовками: «Разоблачена банда врагов в НКВД», «Ежов и его сообщники арестованы», «Справедливость восторжествует».

Сергей читал передовицы с горькой усмешкой.

«Банда врагов». Как будто Ежов действовал один, без поддержки системы. Как будто его методы не одобрялись на самом верху.

Но правду — всю правду — народ не был готов услышать. Пока.

Маленькими шагами. Постепенно. Менять сознание — сложнее, чем менять законы.

Двадцать седьмого июня Берия пришёл с докладом.

— Товарищ Сталин, есть проблема.

— Какая?

— Фриновский. Заместитель Ежова. Он много знает — слишком много. Если его судить открыто…

— Что он знает?

Берия помялся.

— Всё, товарищ Сталин. Кто санкционировал операции, кто подписывал списки. Имена, даты, приказы.

Сергей понял.

Фриновский знал, что настоящий Сталин — тот, который был до мая тридцать шестого — сам давал санкции на репрессии. Что система террора была создана не Ежовым, а значительно раньше. Что ответственность — не только на исполнителях.

— Что предлагаешь?

— Закрытый суд. Без огласки. Расстрел.

— Нет, — Сергей качнул головой. — Это — путь Ежова. Убирать неудобных свидетелей.

— Тогда — что?

— Пусть говорит. На суде, под протокол. Всё, что знает.

Берия изумился.

— Но это же… это компромат на…

— На кого? На меня? — Сергей встал, прошёлся по кабинету. — Лаврентий Павлович, я не боюсь правды. Да, были ошибки. Да, были преступления. Но если мы будем их скрывать — они повторятся.