Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго - Страница 31

Я вытягиваю чётки почти до самого кончика, затем снова ввожу их, пока только маленький металлический крестик на конце петли не остаётся торчать из сморщенной дырочки. Роксана воет, её киска содрогается и втягивает мои пальцы глубже. Я массирую её переднюю стенку, выводя по ней круги и меняя силу нажима. Резко втянув её клитор губами, начинаю быстро водить по нему языком и не останавливаюсь, даже когда её выкрики превращаются в громкий, непрерывный визг.

С последней мощной дрожью она замирает в моих руках в тот миг, когда начинает кончать. А потом обмякает, и вдруг моё лицо и торс становятся тёплыми и мокрыми, когда она обдаёт меня струёй, словно грозовое небо наконец разражается ливнем.

Моргая, чтобы согнать жидкость с глаз, я поднимаю взгляд и вижу, как её сиськи подпрыгивают на тяжело вздымающейся груди. Она смотрит на меня сверху вниз с запыхавшейся улыбкой.

— Я дарю тебе свою святую грёбаную воду, — говорит Рокси, а потом разражается хохотом.

Я присоединяюсь к ней, смеясь, пока у моего пешки не начинает болеть грудь, а звук нашего веселья отскакивает от стен и разносится по церковному залу, мерцающий свет свечей пляшет на витражах окон, и наши длинные тени дёргаются в истерике по полу.

Я не теряю ни секунды, уже расстёгивая пряжку ремня, поднимаясь с колен. Выпрямившись, позволяю её ногам соскользнуть по моей талии, пока её мясистые бёдра не ложатся мне в ладони, её лодыжки скрещиваются у меня за поясницей, а их мягкие маленькие пятки тепло впиваются в плоть моих ягодиц. Я вгоняю головку члена в неё так резко, что её дёргает вверх под лязг цепи.

Рокси вскрикивает, когда я задеваю её шейку матки, глаза закатываются от силы удара, а лицо искажается сразу от боли и удовольствия. Её острые маленькие клыки выступают из-под пухлых губ, алая помада на них размазана и легла неровно, её блестящий розовый язык покоится во рту. Неотразимо.

Я прижимаюсь губами к её, наши зубы сталкиваются, носы мешают, пока я граблю её и языком, и членом, просовывая руку между её ягодиц, чтобы двигать чётки в её тугом отверстии туда и обратно. Удерживаю её голову зажатой между своим лицом и каменным крестом, чтобы она не могла отстраниться, пока я продолжаю вторгаться в её рот. Громкие стоны и всхлипы отдаются у меня в горле, а сама она неудержимо дрожит, прижимаясь ко мне.

— Твой обет, — хрипит она, ещё даже не успев вдохнуть, когда я наконец отрываюсь от неё.

Я трусь и двигаю бёдрами, её выступающие тазовые косточки впиваются в живот моего пешки.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты сказал, тебя связывает клятва. Я хочу знать её слова.

В ответ я лишь рычу, этот звук вырывается из глубины моей груди глухим, звериным рокотом.

— Я хочу, чтобы ты жёстко оттрахал меня и прочёл свою клятву, — мяукает она, с выражением блаженной агонии на лице. — Пожалуйста, я хочу услышать слова, которые сделали тебя тем, кто ты есть.

Её глаза — сонные, кошачьи, похотливые щёлочки. Она щурится на меня снизу вверх с тем, что может выглядеть как мольба, но на деле это приказ, потому что как я вообще мог бы отказать этому великолепному созданию в чём бы то ни было, в этом мире или в любом другом, когда Роксана сходит с ума от жажды по мне, когда она провела меня через врата Врага и позволила заклеймить её как свою прямо у Него на глазах. Когда она собирается выносить моего сына.

Я сгибаю колени, выходя из неё, пока внутри её судорожно сжимающейся киски не остаётся лишь дрожащая головка моего члена.

— Пусть реки текут багряными от крови юности…

Слова скатываются с моего языка, голос хриплый от похоти, а ритм ровный и зловещий. Я крепко хватаю её за бёдра и дёргаю вниз в тот же миг, когда выпрямляю ноги, вгоняясь в неё.

— Пусть крики тысяч девственниц заполнят мои чертоги.

Цепи звенят, стоны Рокси сотрясают витражные окна, и я не жду, пока они стихнут, и снова начинаю вбиваться в неё с неторопливой силой, входя до упора.

— Да не будет слышно радостного голоса, да не будет прожит ни один день с надеждой.

Наши кости хрустят друг о друга, экстаз прорезает меня, как пылающий меч, и мне приходится зажмуриться и прикусить губу, чтобы сдержать чудовищные волны удовольствия, которые проходят через меня и грозят перелиться через край.

— Адские огни пожрут их землю, и их поля останутся бесплодными и голыми, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Восторженный визг Роксаны вплетается в хриплый гравийный звук моего тембра, как струйки дыма, просачивающиеся сквозь зубчатые скалы.

— Вечная ночь низойдёт на них дождём пепла.

Ритмично я вбиваюсь в неё, и её киска встречает меня на полпути, жадно сжимаясь вокруг меня и втягивая так глубоко в пылающе-горячее тело Роксаны, что я уже не понимаю, где кончается она и начинаюсь я. Каждый резкий шлепок нашей плоти звучит как удар молота, пока мы куём между нами инферно, чтобы править им, под звенящие удары цепи о камень.

— Слушайте смертные стенания умирающих дней, ибо я есть нисхождение в глубочайшие ямы Ада.

Толчок.

— Да не будет милосердия тем, кто рождён в крови и скован костями.

Толчок.

— Да обратятся их сердца в камень, их мечты в дым, их надежды в прах.

Мои яйца начинают пульсировать, а член так наливается, что у меня кружится голова от того, как он вытягивает кровь из остального моего тела, в основном человеческого тела моего пешки, жалкого, но чудесного, когда оно между ног Роксаны. И я больше не борюсь со свободным падением своего оргазма, а позволяю ему пульсировать сквозь меня.

— Отрекаясь от всякого света, я даю свой обет тьме.

Роксана срывается за край в тот же миг, запрокидывая голову назад и набок так, что она ложится на перекладину, её глаза закрыты, а рот распахнут в беззвучном крике. И когда моё освобождение изливается из меня, её стенки яростно содрогаются, высасывая из меня каждую каплю спермы, пока не остаётся ни капли, чтобы отдать, её ненасытное чрево втягивает всего меня в свои плодородные глубины, истощая так полностью, что на несколько ударов сердца я теряю власть над всеми своими чувствами и отделяюсь от жалкой оболочки моего пешки, и я слеп, глух и бесформенен.

— Ибо я стал наёмником вечной смерти, — заканчиваю хриплым голосом, когда ко мне возвращается шаткое сознание.

Над нашими головами раздаётся громкий металлический грохот, как гром, за ним следует визг, словно ногтями провели по школьной доске, а затем более мягкий удар на уровне нас.

— Что это, блядь, было? — спрашивает Роксана, с большим усилием поднимая голову, её волосы растрёпаны, а лицо полно теней.

— Что ж, моя порочная прелесть, — поддавшись порыву, я провожу костяшками пальцев по её щеке. — Если я не ошибаюсь, это был звук того, как крест Врага упал с крыши.

С тихим всхрапом Роксана переворачивается на спину, вырывая меня из моих воспоминаний. Когда я поворачиваюсь к ней, мой взгляд сперва падает на полуночный ореол её волос, рассыпанных вокруг лица, а затем меня поражает уязвимость её закрытых глаз и полных, приоткрытых губ.

Внезапно я вспоминаю, как сильно мне нравилось смотреть, как она спит, в первые годы нашего брака.

Это воспоминание печалит меня, потому что даже спустя все эти годы и даже зная о ней то, что я знаю теперь, я всё ещё хотел бы быть женатым на той девушке вечно, а не на женщине, которой она стала, на женщине, какой она себя показала. Я скучаю по ней ещё сильнее оттого, что знаю: её никогда по-настоящему не существовало, что я лишь спроецировал на неё фантазию, в которую она более чем охотно позволила мне поверить.

Чтобы отвлечься от горькой ностальгии, скапливающейся у основания горла, я позволяю взгляду скользнуть ниже. Тогда я замечаю более тёмные пятна на ткани её сорочки, низко на груди. Касаюсь одного из них, стараясь не разбудить её. И когда убираю руку и рассматриваю пальцы в рассветном свете, вижу, что их кончики измазаны кровью. Топот паники проносится у меня в ушах, а жидкий ужас ревёт по венам с такой силой, что у меня кружится голова. В груди болит, и при любых других обстоятельствах я бы подумал, что у меня вот-вот случится сердечный приступ. Но при этих обстоятельствах коронарный приступ кажется одним из лучших возможных исходов.