Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго - Страница 32

Уже зная, что именно увижу, я поддеваю пальцем шов её ночнушки и приподнимаю ткань, чтобы взглянуть на до сих пор кровоточащую верхнюю часть перевёрнутой пентаграммы, которую Я вырезал у неё на коже.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Всё ещё в своей фланелевой пижаме, я выбегаю наружу с пальто, наброшенным на руку, и с голыми пятками, торчащими из туфель, которые я даже не потрудился нормально обуть, потому что срочная потребность выбраться из дома и подальше от жены затмевает всё остальное.

На этот раз я даже не думаю о том, чтобы не разбудить Роксану, и позволяю двери с грохотом захлопнуться за моей спиной. Влажный порыв ледяного ветра обрушивается на меня, и я решаю, что важнее надеть пальто, чем нормально завязать туфли, пока несусь вниз по ступеням нашего крыльца. Это оказывается ошибкой, потому что я тут же спотыкаюсь о развязанные шнурки, лечу вниз и едва успеваю защитить лицо от слишком уж близкого знакомства с холодным асфальтом дороги.

И всё же, выпрямившись, я задерживаюсь на месте ровно настолько, чтобы до конца втиснуть ноги в туфли и заправить шнурки внутрь, а потом снова трусцой направляюсь в сторону главной части кампуса.

Как и каждый день последние три месяца, погода туманная. Но сегодня туман настолько необычайно густой, что мне кажется, будто я бреду сквозь плотную вату. Ни один звук не проходит сквозь него, а величавые кроны окружающих дубов остаются скрытыми, даже когда я прохожу прямо у них под ветвями.

Было бы так легко заблудиться, если бы я не знал этот маршрут так хорошо, если бы не мог пройти его с завязанными глазами, если понадобится, когда направление каждого нужного шага глубоко врезано в мою мышечную память.

Приятно знать, что хотя бы одна область моей памяти не пострадала, учитывая, что из-за её отказа в других областях я даже не знаю, какой сегодня день недели и должен ли я вести занятия. Впрочем, я бы всё равно не стал.

Как я могу, когда теперь знаю то, что подозревал уже довольно давно? Что нутром чувствовал как правду, но отказывался принимать, пока не столкнулся с неопровержимым доказательством… Но теперь я больше не могу этого отрицать. Теперь я знаю с абсолютной уверенностью, что психически болен. Нестабилен. Безумен. Опасен.

Все те странные сны, что снились мне в последнее время, казались воспоминаниями потому, что они и были воспоминаниями. Воспоминаниями о том, что я делаю во время своих провалов. Воспоминаниями о том, в кого я превращаюсь. А превращаюсь я в того, кому нельзя разгуливать на свободе. В того, кого следует запереть.

Я понимаю, что должен сам лечь в психиатрическую клинику, что это не то, что можно исправить парой сеансов у психотерапевта.

Но затем на меня обрушивается ужас, затмевая всё остальное. А что, если это нельзя исправить? Что, если я сдамся сам, только чтобы оказаться запертым до конца жизни? Разве это справедливо? Я хороший человек! Я никогда никому не причинял вреда! Я этого не заслуживаю!

Когда я приближаюсь к часовне, мигающие синие огни врываются в молочно-белый кокон вокруг меня, а приглушённые голоса неохотно доплывают до моих ушей сквозь густой, влажный воздух.

Теперь я уже достаточно близко, чтобы видеть очертания часовни, квадратной и неприметной, и полицейские машины, припаркованные перед ней, и офицеров в их форменных громоздких зимних куртках, которые что-то записывают в блокноты и входят в главную дверь и выходят из неё.

И когда осмеливаюсь подойти ещё чуть ближе, думая обо всех уликах и ДНК, которые я неизбежно должен был оставить внутри, мой взгляд цепляется за другую форму слева от общего движения.

Там, выступая из промокшего зеленовато-жёлтого газона, виднеется зловещий силуэт. Тот, что раньше был на крыше. Его более короткий верхний конец ушёл в сырую землю под перекошенным углом, а одна сторона перекладины касается самых высоких травинок.

Перевёрнутый крест.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Солнце садится, когда я возвращаюсь домой. Ранее я сбежал от часовни, выскочил за украшенные ворота кампуса и поднялся по узкой тропе на север. Я провёл весь день, блуждая среди скользких утёсов и знакомых каменных туров, глядя на неподвижные горные озёра, отражающие стальной серый небосвод. Я спустился с тех одиноких высот лишь тогда, когда начало темнеть, и только добравшись до нашей входной двери, понял, насколько сильно замёрз.

Дом молчит, первый этаж тёмен и пуст. Отчаянно нуждаясь в смене одежды, потому что я всё ещё в пижаме пропитанной моим потом и влажностью воздуха, я крадусь наверх и объявляю о себе лишь тогда, когда выхожу на площадку и вижу свет, проливающийся из-под закрытой двери спальни.

— Эй, Рокси, — нерешительно зову я.

Мне страшно. Страшно от того, что она знает, что решила скрыть от меня. И больше всего — страшно от причин, по которым она предпочла ничего мне не говорить, позволяя мне клеймить её ножом и делать бог знает что ещё…

— Агрх! — стоит мне подумать слово «бог», как в голове взрывается жгучая боль, и я падаю на колени, вцепившись в виски.

Дверь спальни распахивается, и в проёме появляется Роксана в незнакомом белье: чёрном и откровенном, с кружевным бралеттом7, скрывающим её раненую грудь.

— А, это ты, — говорит она, в голосе я различаю презрение и разочарование.

— А кого ты думала… — я обрываю фразу, осознавая смысл. — А.

Она думала, нет, надеялась, что я приду другой я. Тот, кем я становлюсь, когда я не я.

Я поднимаюсь на ноги, раскрывая рот, чтобы упрекнуть её в скрытности. Но она разворачивается и, не говоря ни слова, уходит обратно в спальню. Несмотря на ситуацию, я всё ещё мужчина, и — как у любого мужчины — мой взгляд скользит вниз к её упругим, сердцевидным ягодицам.

Живот у меня проваливается, когда я замечаю на них бледнеющие лиловые линии: следы, которые я оставил тростью во время одного из тех приступов, похожих на кошмар, но слишком реальных.

Я иду за ней словно в трансе, сердце разгоняется, а затылок покалывает предчувствием чего-то ужасного, что, я уже чувствую, ждёт меня за этой дверью.

Включена только лампа на прикроватной тумбочке, шторы задвинуты, поэтому почти вся комната погружена во тьму. Глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть. И когда они привыкают, из моего горла вырывается леденящий кровь крик, и я во второй раз за эту ночь падаю на свои и без того избитые колени, когда воспоминания обрушиваются на меня с высот моего забвения.

Эта нависающая фигура в зеркале, поднимающаяся из дыма, приближается ко мне всё ближе и ближе. Короткие чёрные рога, пылающие красные глаза, острые зубы, оскаленные в жестоком разрезе рта. Огромные руки с длинными когтями тянутся ко мне сквозь поверхность зеркала.

Я не могу сбежать от него.

Мне негде от него спрятаться.

Он уже завладел моим телом.

Теперь он пришёл за моей душой.

— Хотела бы я увидеть тебя в твоём истинном облике, — сказала я Сангрэлю вчера, будто мимоходом, словно эта мысль только что пришла мне в голову и вовсе не была тщательно продумана и важна.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Мы только что вернулись из часовни, свет в передней ярко горел над нашими головами, углубляя линии на его лице. Я была истощена почти до изнеможения. Когда действие обезболивающих постепенно сходило на нет, свежая метка на моей груди начинала пульсировать болью.

Я ожидала, что он сразу меня раскусит и откажет, но вместо этого он улыбнулся.

— А что, если я скажу, что ты можешь не только увидеть, но и почувствовать настоящего меня?

В ответ я лишь выжидающе улыбнулась, слегка наклонив голову и прикусив губу, показывая ему, а не словами объясняя, насколько мне нравится эта идея.

— Моя порочная прелесть, — он обхватил моё лицо ладонью и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Я испорчу тебя для всех смертных мужчин.