Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 37

Я смотрел на него. Лицо обветренное, морщины у глаз, руки в мозолях — не штабная крыса, полевой командир. Такие люди могли пригодиться.

— В Соноре есть войска?

— Три роты. Почти две сотни штыков. Командует полковник Гарсия, старый служака. Он не любит авантюристов вроде Мартинеса, но если ему доложат, что русские захватили город… — Де ла Крус пожал плечами. — Приказ есть приказ. Он пойдёт войной.

— И ты хотел привести его?

— Я хотел, чтобы в городе был порядок. Чтобы люди не резали друг друга из-за золота, которого ещё даже не нашли. — Он усмехнулся. — Глупо, да?

— Не глупее, чем лезть в горы без оружия и воды.

Я кивнул Соколу, тот убрал руку с рукояти ножа. Де ла Крус поднялся, отряхнул колени.

— Что теперь? — спросил он.

— Посидишь пока с нами. Мы люди гостеприимные, если зла нам не чинишь.

Капитан кивнул и отошёл к костру, где ему уже протягивали кружку с водой. Я смотрел ему вслед и думал: сколько ещё таких, кто не за Мартинеса, но и не за нас? Люди, которым нужен просто порядок. Если мы дадим им порядок — они будут с нами. Если нет — пойдут к тем, кто пообещает.

На четвёртый день вернулся Марков. Я отправил его в город ещё затемно, через тропы, которые показали индейцы. Он уходил оборванным метисом, с котомкой за плечами, и даже свои не сразу узнавали его в этой личине. Вернулся он усталый, злой, но в глазах горел холодный огонь.

— Есть контакты, — сказал он, падая на бревно у костра. — Трое. Пекарь Диего, его дом у северной стены. Торговец кожей Моралес — его лавка на главной площади. И аптекарь Перес, ты его помнишь, он помогал наших лечить.

— Помню. Старик с трясущимися руками.

— У него руки не трясутся, когда надо яду подсыпать, — усмехнулся Марков. — Он согласен помочь. Говорит, Мартинес разогнал городской совет, поставил своих людей. Альварес и Родригес сидят по домам под охраной — Мартинес им не доверяет, но и отпустить боится. Местные злы, хлеб кончается, мясо только по карточкам. Ещё неделя такой блокады — и они начнут выходить с вилами.

— А люди Мартинеса?

— Шестьдесят наёмников. Половина — мексиканцы, беглые каторжники, остальные — американцы и двое англичан. Вооружены хорошо, новыми ружьями. Дисциплина… — Марков скривился. — Какая там дисциплина. Пьют, насилуют, грабят дома тех, кто не заплатил. Местные их ненавидят, но боятся.

— Когда они могут созреть для бунта?

— Если мы ударим — поддержат. Если нет — будут сидеть тихо, пока Мартинес не перережет их всех. Им нужен знак. Выстрел. Кто-то, кто поведёт. Многие нас помнят, помнят о том, что мы город отбивали. Можем сыграть на их воспоминаниях. Нас должны будут поддержать.

Я поднялся, прошёлся по лагерю. Люди сидели у костров, чистили оружие, переговаривались вполголоса. Казаки, индейцы, солдаты Рогова — все ждали моего слова.

Виссенто сидел отдельно, закутавшись в одеяло, и смотрел на город. Я подошёл, сел рядом.

— Если начнём — сколько твоих людей внутри поднимутся?

Он повернулся ко мне. Глаза его лихорадочно блестели, но голос был твёрдым.

— Два десятка. Может, три. У них нет оружия, только ножи да дубинки. Но они знают улицы, знают, где спят наёмники, где стоят посты. Если мы ударим с двух сторон — город наш.

— А если не ударим?

— Тогда через неделю Мартинес перевешает всех, кто мне верил. И начнёт охоту на вас. У него есть карты, есть проводники. Он найдёт вашу колонию. И тогда война придёт к вам домой.

Я молчал, глядя на огни Лос-Анджелеса. Там, за стенами, ждали люди, которые могли стать союзниками. Или трупами. Всё зависело от того, решусь ли я. За Гавань я не боялся. Наши так встретят этих бандитов, что им Ад курортом покажется.

— Завтра ночью, — сказал я. — Подойдём к стенам, когда луна сядет. Твои люди открывают ворота, мы входим. Без шума, без стрельбы, пока не займём центр. Потом — как пойдёт.

Виссенто кивнул:

— Я пойду с тобой.

— Ты едва стоишь на ногах.

— Я пойду, — повторил он. — Это мой город. Я должен быть там.

Я не стал спорить. Хочет — пусть идёт. В любом случае авантюра, как ты на неё ни посмотри.

Ночь была безлунной, когда мы подошли к стенам. Тучи закрыли звёзды, ветер нёс пыль, заставляя сторожей жмуриться и прятать лица. Я лежал в мокрой от росы траве, в двадцати шагах от северных ворот, и считал удары сердца.

Рядом замер Виссенто. Он дрожал — то ли от холода, то ли от возбуждения. Сокол где-то справа, Токеах слева — я чувствовал их присутствие, хотя не видел в темноте.

Где-то в городе залаяла собака. Ей ответила другая. Потом тишина.

Я смотрел на ворота, на тёмную массу дерева, за которой ждал враг. С той стороны должен был быть Диего, пекарь. Если он не справится, если его схватили — мы войдём в город с боем, но до этого доводить не хотелось.

Время тянулось, как смола. Я считал про себя: раз, два, три…

Скрипнула калитка. Тихо, будто мышь прошуршала. Потом ещё раз. И тишина.

Я поднял руку, давая знак. Сзади зашевелились, заскользили тени.

Виссенто рванул первым. Я за ним, стараясь ступать бесшумно, но земля здесь была сухой, каждый шаг отдавался шелестом. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы протиснуться человеку. За ними стоял Диего — толстый, лысый, с топором в руках. Увидев Виссенто, он выдохнул и перекрестился.

— Сеньор, живой…

— Потом, — перебил я. — Где стража?

— В караулке, у северной башни. Четверо, пьют. Я подмешал им в вино снотворное, но надолго не хватит.

— Веди.

Мы скользнули в темноту узкой улицы. Город спал, но сон его был тревожным — в некоторых окнах горел свет, за ставнями угадывались голоса. Люди боялись, не спали, ждали.

Караулка оказалась низкой мазанкой у подножия башни. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился храп. Я заглянул — четверо вповалку на полу, пустые бутылки, объедки. Спали крепко.

— Вязать, — шепнул я Соколу. — И в рот кляпы. Живыми возьмём, пригодятся.

Казаки бесшумно втекли внутрь. Через минуту враги уже лежали связанные, с тряпками во рту.

Мы двинулись дальше. К площади, к дому Мартинеса, к центру города, где решалась судьба. Площадь встретила нас тишиной и пустотой. Только фонарь у колодца горел, да ветер гонял пыль по булыжникам. Дом Мартинеса — бывший особняк Виссенто — темнел громадой в два этажа, с запертыми ставнями и запертой дверью.

— Там, — шепнул Виссенто, указывая на боковую калитку. — Через сад можно войти в кухню. Прислуга спит отдельно.

Я кивнул Токеаху. Индеец с двумя своими людьми растворился в темноте сада. Мы замерли, ожидая.

Минута. Две. Где-то в городе закричал петух — спросонья, перепутал день с ночью. Ему ответила собака.

Потом из сада донёсся приглушённый вскрик, короткая возня — и тишина.

Я выдохнул. Токеах не промахнётся. Калитка открылась. Индеец стоял на пороге, вытирая нож о штанину.

— Четверо слуг, двое охранников. Спят теперь вечно.

— В доме?

— Окна второго этажа светятся. Там Мартинес и его люди. Пьют, судя по голосам.

Я оглянулся на Сокола. Казак уже раздавал указания: половина остаётся снаружи, остальные заходят.

Лестница скрипела под ногами, как старая телега. Я шёл первым, с пистолем в одной руке и саблей в другой. За мной — Виссенто с ножом, Сокол с карабином, Токеах с томагавком. На втором этаже горел свет, слышались голоса — пьяные, развязные.

— … русские ушли, я вам говорю, — донёсся чей-то говор. — Трусы, как и все северяне. Завтра идём на север, за золотом.

— А Виссенто? — спросил другой.

— Виссенто сдохнет в подвале. Или я сам его прирежу, когда напьюсь.

Я рванул дверь ногой.

Комната была большой, бывшая спальня хозяина, теперь превращённая в штаб. Посреди — стол, заставленный бутылками и объедками. Вокруг — человек десять, все при оружии, но расслабленные, пьяные, не ждавшие беды.

Мартинес сидел во главе стола. Молодой, красивый той злой красотой, что бывает у хищников. В руке бокал с вином, на поясе — дорогой пистоль. Увидев меня, он дёрнулся, но было поздно.