Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 38

— Стоять! — рявкнул я. — Руки на стол!

Один из его людей схватился за ружьё. Токеах метнул томагавк — тот врубился наёмнику в плечо, повалив на пол с воем. Остальные замерли.

Мартинес смотрел на меня. В глазах его не было страха — только бешенство и гордость.

— Русская свинья, — выплюнул он. — Думаешь, победил? Завтра здесь будет армия из Соноры. Тебя повесят как пирата.

— Заткнись.

Я шагнул к нему, выбил пистоль из кобуры, схватил за воротник и рванул на себя. Он попытался ударить — я перехватил руку, вывернул, заставил упасть на колени.

— Где ключи от подвала?

— Пошёл ты…

Сокол подошёл, не спеша, примерился и ударил его рукоятью в лицо. Мартинес брызнул кровью, но не закричал — только зарычал, как зверь.

— Ключи, — повторил я.

Он молчал. Тогда Виссенто вышел вперёд. Бывший глава города смотрел на своего мучителя с такой ненавистью, что даже я на мгновение отступил.

— Я сам их найду, — сказал он тихо. — А с тобой мы поговорим потом. Наедине.

Мартинес дёрнулся, но Сокол держал крепко.

— Обыскать дом, — приказал я. — Найти всех, кто заперт. Живыми. Токеах — твои люди на улице, не дай никому уйти.

К рассвету город был наш. Без единого выстрела. Без большого боя.

Люди Мартинеса, застигнутые врасплох, либо сдались, либо разбежались по домам, переодеваясь в гражданское. Местные, увидев нас на улицах, сначала прятались по углам, а потом, когда узнали Виссенто, начали выходить, креститься, обнимать его.

К полудню мы отперли подвал. Там, в темноте и вони, сидели семеро — те, кто отказался присягать Мартинесу. Торговцы, ремесленники, один священник. Все живы, все на ногах, хоть и еле держатся. Альвареса и Родригеса нашли в домах под охраной. Оба были бледны, испуганы, но живы. Увидев меня, Альварес попытался что-то сказать — оправдаться, наверное, — но я только махнул рукой.

— Потом. Сейчас — на площадь. Все.

Площадь заполнялась народом. Люди шли, не веря своему счастью, трогали стены, будто проверяя, не сон ли это. Виссенто стоял на крыльце своего дома — того самого, из которого его вытащили три недели назад. Рядом с ним — Мартинес, связанный, с разбитым лицом, на коленях.

Я подошёл, встал рядом. Толпа затихла.

— Люди Лос-Анджелеса! — крикнул Виссенто по-испански. — Этот человек, — он ткнул пальцем в Мартинеса, — захватил ваш город силой. Он убивал, грабил, насиловал. Он хотел продать вас американцам, отдать ваши земли наёмникам. Сегодня русские — наши друзья, наши братья — помогли нам вернуть свободу.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Смерть ему!», другой подхватил.

— Смерть! Смерть предателю!

Мартинес дёрнулся, попытался встать, но Сокол наступил ему на спину, прижал к земле. Я ждал. Виссенто посмотрел на меня, спрашивая взглядом: что делать?

— Решай сам, — сказал я тихо. — Это твой город. Мы здесь гости.

Он кивнул и поднял руку, призывая к тишине.

— Мартинес будет судим по закону! — крикнул он. — Суд состоится завтра. А сегодня — праздник! Открывайте погреба, несите вино! Мы свободны!

Толпа взорвалась криками. Люди бросились обниматься, кто-то уже тащил бочонки, женщины плакали и смеялись одновременно.

Я отошёл в сторону, к колодцу, где стоял Сокол с казаками. Мартинеса увели в тот самый подвал, где он держал пленных. Ирония судьбы.

— Хорошая работа, командир, — сказал Сокол, протягивая флягу. Я сделал глоток — вода, простая вода, но показалась слаще вина.

— Рано радоваться, — ответил я, возвращая флягу. — Гонец ушёл в Сонору. Если его не поймали — через неделю здесь будет армия.

— Отобьёмся, — усмехнулся казак.

— Не факт. Солдаты — не наёмники. С ними по-другому надо.

Я смотрел на ликующих людей, на пыльную площадь, на флаг Виссенто, который уже водружали над ратушей. И думал о том, что самое трудное ещё впереди.

Гонец, прискакавший на взмыленной лошади, влетел на площадь, когда солнце уже клонилось к закату. Праздник был в самом разгаре — вино лилось рекой, женщины плясали, мужчины обнимались, забыв старые обиды. Казаки сидели отдельно, но местные то и дело подходили к ним с чарками, хлопали по плечам, что-то кричали на смеси испанского и ломаного русского.

Я сидел на крыльце, пил воду и смотрел на эту вакханалию без особого веселья. Рано. Слишком рано они радуются.

Гонец спрыгнул с коня, едва не упав — лошадь была в мыле, бока ходили ходуном. Он огляделся, увидел меня, рванул через толпу, расталкивая пьяных.

— Сеньор! — выдохнул он, падая на колени. — Сеньор Рыбин!

Я поднялся. Сердце ёкнуло.

— Говори.

— Армия! Из Соноры! Полковник Гарсия ведёт три роты. Они будут здесь через два дня. Требуют выдать русских! — Он перевёл дух. — И Мартинеса. Живым.

Толпа вокруг затихла. Музыка оборвалась. Женщины перестали смеяться. Все смотрели на меня.

Я перевёл взгляд на площадь, на ликующих минуту назад людей. На связанного Мартинеса, которого вели в подвал. На Виссенто, застывшего с бокалом в руке.

Мексиканская регулярная армия. Полторы сотни штыков. Идут за нами.

Виссенто подошёл, встал рядом. Лицо его было бледным, но взгляд — твёрдым.

— Что будешь делать? — спросил он тихо.

— Посмотрим.

Глава 18

Утро ударило в глаза холодным светом, залившим площадь Лос-Анджелеса. Вчерашнее вино ещё бродило в крови празднующих, но сегодня город замер в напряжённой тишине. Люди жались к стенам домов, выглядывали из-за ставен, но на площадь выходить боялись. Там, у здания ратуши, стояли мы.

Две сотни шагов отделяли нас от мексиканской колонны, застывшей ровным каре у южных ворот. Три роты пехоты в сине-белых мундирах, полсотни всадников на флангах, две лёгкие пушки, развёрнутые в нашу сторону. Полковник Гарсия знал своё дело — построил людей так, чтобы с первого взгляда стало ясно: шутить не намерен.

С нашей стороны было сорок казаков, пятнадцать солдат Рогова да пара десятков горожан с охотничьими ружьями, которых Виссенто еле уговорил выйти из домов. Индейцы Токеаха растворились в переулках, но я знал — их стрелы нацелены на офицеров.

— Красиво стоят, — заметил Сокол, сплёвывая на булыжники. — Обучать умеют.

— Помолчи, — оборвал я, не оборачиваясь. — Рогов, люди готовы?

Подполковник с перевязанной после вчерашнего рукой кивнул.

— По первому сигналу займут крыши. Но против пушек не выстоим.

— До пушек не дойдёт.

Я шагнул вперёд, на середину площади, где нашим и мексиканцам было одинаково хорошо видно мою фигуру. Рядом — Виссенто, бледный, но держащий спину прямо, и двое горожан с белым флагом на шесте. Со стороны мексиканцев отделилась группа: полковник Гарсия в окружении трёх офицеров и рослый переводчик в штатском.

Мы сошлись ровно посередине, на линии, которую никто не чертил, но все чувствовали. Гарсия оказался сухим, поджарым мужчиной лет пятидесяти, с лицом, высеченным из старого дуба, — такими же морщинами, такими же жёсткими складками у рта. Глаза смотрели цепко, оценивающе, без ненависти, но и без симпатии.

— Полковник Гарсия, — представился он по-испански, коротко кивнув. — Командующий войсками Соноры. С кем имею честь?

Переводчик начал переводить, но я остановил его жестом.

— Павел Рыбин, — ответил я на том же языке, благо испанский удалось подучить за время плавания. — Правитель Российско-Американских поселений в Калифорнии, надворный советник Его Императорского Величества.

Гарсия чуть приподнял бровь. Владение испанским явно стало для него сюрпризом.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Будем говорить без посредников. Вы знаете, зачем я здесь?

— Догадываюсь. — Я кивнул в сторону его солдат. — Но прежде чем вы начнёте, позвольте задать вопрос: по чьему приказу вы вторглись в пределы юрисдикции города Лос-Анджелес?

Гарсия усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.

— По приказу правительства Мексики. Этот город — мексиканская территория. Здесь произошёл мятеж, и я обязан восстановить порядок.