Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 41

— Солдаты пойдут. Но если сдохнем в горах — я тебе этого не прощу.

— Договорились. Сможешь пустить мне пулю в голову прямо на месте, не дожидаясь, пока путешествие приберёт меня к своим рукам.

Двое суток колония жила в лихорадочной спешке. Снаряжение собирали по всему городу: тёплые куртки из оленьих шкур, валенки, запас сухарей и вяленого мяса, спирт для растираний. Марков гонял людей в баню, мазал ноги жиром, проверял каждого — тех, у кого находил простуду или слабость, отсеивал без жалости. Обручев ночами не спал, перебирал припасы, считал патроны, раскладывал по вьюкам порох и пули.

Отряд собрали в сто двадцать человек. Бо́льшая часть состояла из индейцев, ведомых Токеахом. Чуть меньше сорока человек происходили из солдат или поселенцев, вызвавшихся выступить в поход вместе с остальными. Ещё десяток состоял из мексиканцев, отправленных Виссенто в знак дружественных намерений и как часть стратегического партнёрства. Я сразу же пожалел о том, что не догадался запросить из России пару отделений из кавказских частей. Их опыт сражений в горах сейчас точно стал бы не лишним.

Я обошёл строй перед выступлением. Сто двадцать человек смотрели на меня. Усталые, сосредоточенные, готовые. Никто не роптал, хотя каждый понимал: идём в горы, откуда не все вернутся.

Финн и Матвей вернулись на рассвете третьего дня. Оба — злые, мокрые от пота, с почерневшими от мороза лицами. Финн спрыгнул с лошади, едва не упав — ноги не держали после трёх суток в горах. Матвей молча протянул мне кусок коры с выжженными углём знаками.

— Там, — прохрипел Финн, хватая кружку с водой. — Там их сотни. Пятьсот, может, больше. Лагерь в долине за перевалом, у слияния рек. Ружья есть, новые, ящики нераспечатанные. И белые с ними.

— Старые знакомые?

— Нет. Другие. Англичане, но не в форме. Охотники, инструктора. Человек десять-пятнадцать. Учат их строиться, стрелять залпами.

Матвей развернул кусок бересты, показал схему лагеря — вигвамы, костры, стоянки лошадей, отдельно — большая палатка, обнесённая частоколом. Штаб. Там, где держали оружие и где ночевали белые.

Я смотрел на схему и видел не просто лагерь. Я видел армию, которая через неделю, максимум две, пойдёт через перевал. Пойдёт к золоту, к колонии, к моим людям.

— Отдыхайте, — сказал я. — Завтра выступаем.

Переход через хребет начался на рассвете четвёртого дня. Тропа, которую показал Токеах, оказалась звериной — узкая, каменистая, местами заваленная снегом. Лошадей оставили внизу, груз тащили на себе. Сто двадцать человек растянулись цепочкой, и каждый шаг давался с боем.

Первые три часа шли молча, только дыхание вырывалось белыми клубами да хрустел под ногами наст. Потом начались подъёмы. Тропа поползла вверх, камни стали скользкими от ледяной корки, люди хватались друг за друга, передавали груз из рук в руки. Индейцы шли первыми, прощупывая дорогу длинными шестами, — там, где шест проваливался, тропа кончалась, приходилось обходить.

К вечеру первого дня мы поднялись выше границы леса. Воздух стал разреженным, холод пробирал до костей, несмотря на меха и куртки. Разбили лагерь в расщелине, где не так дуло. Костры жгли маленькие, экономили топливо — сухих веток здесь почти не было, только снег и камень.

Рогов подошёл ко мне, когда я сидел у костра, перебирая патроны. Сел рядом на камень, долго молчал, глядя на огонь.

— Половина людей кашляет. Завтра будет хуже.

— Знаю.

— Если продержимся ещё день — выйдем к перевалу. Если нет…

— Если нет, они будут здесь через неделю. — Я поднял голову, встретил его взгляд. — И тогда мы уже не отобьёмся.

Он хотел что-то сказать, но только махнул рукой и ушёл к своим.

Ночью спали вповалку, грея друг друга. Снаружи выла метель, снег забивался в щели между камнями, люди ворочались, кашляли, но никто не жаловался вслух. Только когда кто-то начинал дрожать слишком сильно, сосед подгребал ближе, накрывал полой куртки, давал глоток спирта из фляги.

На второй день снег пошёл всерьёз. Крупные хлопья валили с неба сплошной стеной, залепляли глаза, заметали тропу. Токеах шёл первым, то и дело останавливаясь и ощупывая дорогу шестом. За ним — цепочкой люди, вцепившись друг в друга, чтобы не потеряться. Шли медленно, по пояс в снегу, проваливаясь на каждом шагу.

К вечеру мы потеряли первого. Молодой парень, совсем пацан, лет семнадцати, оступился на обледенелом склоне. Рванулся, пытаясь ухватиться за камень, но рука соскользнула, и он полетел вниз. Крика не было — только глухой стук тела о камни, быстро затихший в снежной мгле. Луков перекрестился, велел двигаться дальше. Хоронить было некогда.

Ночью в палатках не спали. Люди сидели, прижавшись друг к другу, жевали сухое мясо, запивая растопленным снегом. Говорили мало — берегли дыхание. Только когда кто-то заходился в приступе кашля, сосед протягивал флягу со спиртом, и кашель стихал, сменяясь тяжёлым, хриплым дыханием.

На третьи сутки утро выдалось ясным. Метель стихла так же внезапно, как началась, и перед нами открылись заснеженные вершины, сверкающие на солнце так, что глазам было больно. Люди щурились, прикрывались ладонями, но шли — упрямо, медленно, через силу.

К полудню начали прослеживаться роптания людей. Сначала отдельные голоса, потом всё громче. Кто-то упал и не вставал, пока его не подняли за шиворот и не впихнули в рот глоток спирта. Кто-то сел прямо в снег и заявил, что дальше не пойдёт, пусть хоть стреляют. Поселенцы уговаривали, солдаты матерились, индейцы молчали, но и в их глазах читалась усталость.

Рогов подошёл ко мне, когда я стоял на пригорке, вглядываясь в даль.

— Всё. Дальше не идём. Половина людей свалится до заката.

— Идём.

— Ты не слышишь? Они не дойдут. Мы не дойдём. Это самоубийство.

Я повернулся к нему. Лицо моё, наверное, было спокойным, только внутри всё горело.

— Посмотри туда. — Я указал вперёд.

Он прищурился, всмотрелся. В просвете между скалами, далеко внизу, зеленела долина. Солнце освещало её так ярко, что казалось, будто там лето. И над долиной поднимался дым. Много дымов. Сотни.

— Лагерь, — выдохнул он.

— Они там. Тепло, сыты, вооружены. И не знают, что мы здесь.

Рогов долго смотрел на дымы, потом перевёл взгляд на своих людей — измученных, обмороженных, еле стоящих на ногах.

— И что мы сделаем? С этими?

— Они воины. — Я взял его за плечо, развернул к отряду. — Смотри. Они прошли. Они здесь.

Люди сгрудились на узком уступе, глядя вниз, на долину. Кто-то крестился, кто-то просто стоял и смотрел, открыв рот. В глазах усталость сменялась чем-то другим — злостью, азартом, жаждой крови.

— Токеах, — позвал я.

Индеец подошёл бесшумно, хотя снег вокруг был по колено.

— Сколько до лагеря?

— К ночи спустимся. Если идти быстро.

— Идём.

Я шагнул вниз по склону, и отряд двинулся за мной. Люди уже не роптали. Они видели цель, и это гнало их вперёд сильнее любой угрозы.

Спуск оказался не легче подъёма. Склон здесь был круче, камни сыпались из-под ног, идти приходилось зигзагами, цепляясь за выступы. Несколько раз срывались, но успевали ухватиться друг за друга. Один из мексиканцев полетел вниз, пролетел метров двадцать и застрял в расщелине. Его вытаскивали всем отрядом, обвязываясь верёвками, и когда подняли — он только мычал сквозь стиснутые зубы, держась за вывихнутую руку.

К сумеркам мы спустились ниже границы снега. Появились кусты, потом деревья — корявые, низкорослые, но живые. Люди валились с ног, но я не давал останавливаться. Только когда стемнело настолько, что идти стало невозможно, разрешил привал.

Костров не жгли — боялись выдать себя. Сидели в темноте, жевали сухое мясо, пили воду из фляг. Никто не разговаривал — только дыхание да редкий кашель нарушали тишину.

Перед рассветом я поднял Токеаха и Финна. Мы ушли в темноту — разведать подходы к лагерю, снять часовых, если получится. Остальные ждали, замерзая в мокрой одежде, прислушиваясь к каждому звуку.