Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 42

Час. Два. Солнце уже тронуло вершины, когда мы вернулись. На моём рукаве темнело пятно — кровь часового.

— Можно идти, — сказал я.

Я поднялся, оглядел отряд. Сто двадцать человек смотрели на меня. Измученные, обмороженные, но живые. Готовые.

— Рогов, твои люди заходят справа, бьют по палаткам с ружьями. Луков — слева, с казаками. Токеах — в центр, к штабу. Я — за англичанами. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда с Богом.

Отряд растворился в предрассветном тумане, и через минуту на том месте, где они стояли, не осталось никого — только примятая трава да тёмные пятна там, где люди грели землю телами.

Я шёл последним, сжимая в руке пистоль. Впереди, в долине, уже просыпался враг. Враг, который не знал, что смерть уже идёт к нему по склону.

Рассвет застал лагерь врасплох. Первые выстрелы грянули, когда солнце только тронуло верхушки вигвамов. Переселенцы, ведомые приказами Лукова, ударили с левого фланга, заходя со стороны реки. Солдаты Рогова — справа, цепью, методично выцеливая каждую фигуру, выбегавшую из палаток. Индейцы Токеаха пошли в центр, беззвучно, как тени, с ножами и томагавками.

Я прорывался к штабу. Большая палатка, обнесённая частоколом, стояла на пригорке. Там должны были быть англичане. Там должна была быть голова нашего главного врага.

Пули свистели над головой, вжикали в траву, выбивали щепки из деревьев. Кто-то бежал навстречу — индеец с ружьём наперевес, — я выстрелил почти в упор, не целясь, и индеец рухнул, подмяв под себя винтовку. Рядом упал поселенец — пуля вошла точно в лицо, и крови было так много, что я поскользнулся на ней, едва не упав.

Лагерь превратился в ад. Крики раненых смешались с выстрелами, ржанием лошадей, треском ломаемых палаток. Горело несколько вигвамов, дым стлался по земле, ел глаза, не давал дышать. Индейцы метались между костров, не понимая, откуда нападают, — кто-то хватал ружья и стрелял наугад, кто-то бежал к реке, срывая с себя одежду, чтобы легче плыть.

Я добежал до частокола. Калитка была открыта — видимо, кто-то выскочил в суматохе. Я ворвался внутрь, держа перед собой пистоль.

В палатке было пусто. Только на столе валялись карты, окурки сигар, пустые бутылки. На полу — брошенные ящики с патронами, несколько ружей в козлах, окровавленные тряпки. Кто-то здесь перевязывал раненых совсем недавно.

— Лежать! — заорал я, но ответом был только грохот боя снаружи.

Я выскочил обратно. Справа, у реки, группа англичан в гражданском пыталась организовать оборону. Человек шесть, с ружьями, залегли за опрокинутой телегой, отстреливались от наших. Я рванул туда, перепрыгивая через тела, не разбирая дороги.

Один из англичан обернулся на топот. Мы выстрелили почти одновременно. Пуля англичанина прошла над ухом, срезав прядь волос. Моя пуля попала точно в горло — англичанин захрипел, схватился за шею и повалился на землю, заливая кровью сухую траву.

Остальные бросились врассыпную. Казаки гнались за ними, стреляя на скаку. Я не останавливался — я искал, нюхал воздух, стараясь обнаружить кровь.

Красный мундир мелькнул у самой воды, где река делала поворот, скрывая беглеца от глаз. Англичанин, почему-то я сразу принял его за главу местных инструкторов, бежал к лошадям — несколько животных, привязанных к кустам, бились в испуге, рвали поводья. Он почти добежал, когда я выстрелил. Пуля ударила в дерево рядом, выбив кору. Сакс дёрнулся, но не остановился — вскочил на первую попавшуюся лошадь, рванул поводья и погнал её в воду.

Я бросился следом. Река здесь была быстрой, но неглубокой — вода доходила лошади до брюха. Враг уходил к противоположному берегу, где лес подступал почти к самой воде. Ещё минута — и он скроется в чаще.

Я выстрелил второй раз. Пуля попала в лошадь — животное взвизгнуло, рухнуло на колени, скидывая седока. «Красный мундир» упал в воду, забарахтался, пытаясь встать. Я уже был рядом — пересёк реку в три прыжка, схватил его за воротник и выволок на берег.

Англичанин смотрел на меня снизу вверх. Лицо его было в грязи и крови — рассёк бровь при падении. Глаза горели бешенством, но в них уже не было надежды.

— Здравствуй, тварь, — выдохнул я, замахиваясь прикладом.

Удар пришёлся в челюсть. Англичанин отлетел, ударился спиной о дерево и сполз на землю. Я подошёл, пнул его в бок, перевернул на спину. Встал над ним, целясь из пистоля в голову.

— Рано радовался, — прохрипел он сквозь разбитые губы. — Мой рапорт уже в Лондоне. Весь флот знает о вашей бухте. Придут. Обязательно придут.

Я вскинул пистолет и нажал на спуск.

Крик птиц взметнулся над рекой. Англичанин дёрнулся и затих. Красное пятно растеклось по его мундиру, смешиваясь с грязью и водой.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как уходит жизнь из этих наглых, ненавистных глаз. Секунда — и они остекленели, уставившись в небо, которого британец больше не видел.

Где-то за спиной ещё стреляли, кричали, умирали. Бой продолжался. Но для меня сейчас существовало только это — мёртвое тело врага у ног и понимание, что одного из них больше нет.

Я развернулся и пошёл назад, к лагерю, где ещё кипела сеча. Лошадь сакса билась на отмели, пытаясь встать, но пуля перебила ей позвоночник — жить ей оставалось недолго. Я выстрелил в голову, прекращая мучения, и пошёл дальше, перезаряжая пистоль на ходу.

К полудню бой стих. Лагерь был захвачен, разграблен и сожжён. Индейцы, уцелевшие в резне, разбежались по горам, бросив убитых и раненых. Английских инструкторов перебили почти всех — только двоих взяли в плен, да и те были тяжело ранены и вряд ли дожили бы до вечера.

Я сидел на опрокинутой телеге, глядя на догорающие вигвамы. Рядом стоял Луков, перевязывал руку — пуля задела мякоть, крови было много, но кость цела. Рогов лежал в тени дерева, бледный, с пробитым плечом, но в сознании — его солдаты уже несли носилки, готовя к отправке.

— Сколько наших? — спросил я.

— Двадцать семь, — ответил Луков глухо. — И ещё пятнадцать раненых, кто дойдёт сам, кто нет.

— Индейцы Токеаха?

— Восемь. — Луков сплюнул кровью. — Тяжело.

Я молчал. Двадцать семь мёртвых. Лучшие из лучших. Казаки, с которыми прошёл огонь и воду. Солдаты Рогова, поверившие в меня. Индейцы, ставшие братьями.

— Оно того стоило? — спросил Луков.

Я поднял голову, посмотрел на дым, поднимающийся над долиной. Там, где ещё утром был вражеский лагерь, теперь догорали головешки. Пятьсот воинов, готовых идти войной на колонию, разбежались кто куда. Англичане, которые их учили, мертвы.

— Стоило, — ответил я. — Если бы мы не пришли, через месяц здесь были бы их лагеря. Только уже на той стороне хребта.

Луков кивнул, но в глазах его осталась тоска.

— Хоронить будем?

— Здесь. С почестями.

Я встал, подошёл к телу молодого казака. Его нашли у подножия скалы, разбитого, но с лицом, обращённым к небу. Я закрыл ему глаза, поправил сбившуюся рубаху.

— Прости, парень. Не уберег.

Сзади подошёл Токеах. Индеец был весь в крови — своей и чужой, но стоял прямо, только глаза провалились глубоко, как у человека, заглянувшего в бездну.

— Чёрный Волк ушёл, — сказал он. — Увёл своих воинов в горы. Мы не догоним.

— Пусть уходит. Передай ему через пленных: если он ещё раз придёт на эту сторону — я перебью всех. До последнего. Сам помру, но их на фарш пущу.

Токеах кивнул и отошёл. Солнце клонилось к закату, окрашивая долину в багровый. Отряд готовился к обратному пути. Раненых укладывали на носилки, убитых — в общую могилу, которую рыли у подножия холма. Я стоял над ней, когда первые комья земли упали на тела, и в голове моей не было мыслей — только пустота и тяжесть, какую не унести на плечах.

Мы победили. Но цена этой победы была такой, что радости не осталось. Только долг — перед мёртвыми, перед живыми, перед теми, кто остался за хребтом и ждал возвращения.

Я развернулся и пошёл к отряду. Дорога домой начиналась здесь, среди пепла и крови, среди могил тех, кто не вернётся никогда. Но дом ждал. И я должен был привести туда тех, кто ещё мог идти.