Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 7

Минуты тянулись нестерпимо медленно. Луков, не отрываясь от трубы, хрипло отсчитывал: «Первая лодка у борта „Хартии“… Вторая подходит к „Виктори“…» Я видел, как крошечные тени скользнули вдоль высоких деревянных бортов. Ни крика, ни всплеска. Работали профессионалы. Затем тени отплыли, растворившись в более тёмной воде у кормы. Всё.

— Заряды установлены, — прошептал Черкашин. Его рука сжимала рукоять шашки.

Я дал знак сигнальщику. Тот поднёс факел к сложенной из тряпья и смолы шашке на длинном шесте. Вспыхнуло яркое, короткое пламя, три раза взметнулось в предрассветную мглу. Сигнал.

Наступила тишина. Такая густая, что слышался собственный пульс. Все глаза прикованы к кораблям. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. В голове пронеслись расчёты: шнур должен гореть… Сбой? Предательство? Вода залила запалы?

И тогда мир взорвался.

Сначала «Хартия». Из-под её кормы, чуть левее миделя, вырвался гигантский огненный гриб. Глухой, утробный грохот докатился до берега секундой позже, ударив по ушам. Борт корабля вздулся, разошёлся по швам. Мачты накренились. Почти одновременно рванула «Виктори» — взрыв пришёлся на корму, снёс руль и часть палубы.

Один только «Свифт» стоял невредимый. Тихий и целый. На его палубе уже метались фигурки, поднялась тревога. Проклятие сорвалось с моих губ. Лодка, посланная к нему, либо не справилась, либо её обнаружили.

— Брандеры не сработали, — скрипнул зубами Луков. — Теперь они поднимут паруса или откроют огонь.

Надо было действовать. Я уже открыл рот, чтобы приказать батарее бить по «Свифту», хоть это было почти бесполезно с такой дистанции, как вдруг увидел новое движение. От тени нашего берега, из-за скал мыса, отделилась ещё одна, седьмая лодка. Я не приказывал её готовить. В ней было два гребца. Они шли не к борту, а прямо под высокий нос «Свифта».

— Это Гаврила с одним из казаков, — вдруг сказал Обручев, поднявшийся на вал. — Он просил резервный заряд… Я думал…

Мы не успели ничего сказать. Лодка врезалась в форштевень «Свифта». На секунду ничего не произошло. Затем могучий, рвущий барабанные перепонки грохот потряс залив. Взрыв разорвал «Свифт» практически пополам. Огненный столб взметнулся выше мачт. Грохот был таким, что с наших укреплений посыпалась земля. Обрушилась грот-мачта, увлекая за собой паутину такелажа.

Наступила оглушительная тишина, а потом её наполнили звуки конца: треск ломающегося дерева, шипение воды, врывающейся в пробоины, и нарастающий хор человеческих криков — ужаса, боли, отчаяния. Корабли, объятые пламенем, начали быстро крениться. «Свифт» ушёл под воду первым, почти вертикально, засасывая за собой водоворот. «Хартия» и «Виктори» горели, оседая на дно медленнее.

И тогда началась вторая часть нашего плана, куда более жестокая, но необходимая, продиктованная уже волей Токеаха. Они вооружились луками и стали методично отстреливать тонущих из лука. Индеец сам отказался вооружаться огнестрелом, решительно экономя запасы пороха.

Через несколько минут стрельба прекратилась. В воде не осталось движущихся целей, только тихо покачивающиеся тела и обломки. Лодки развернулись и ровными, усталыми взмахами вёсел пошли к нашему берегу. На востоке, над горами, показалась узкая полоса багрового света. Рассвет. Он осветил дымящуюся гладь залива, усеянную щепками, и три скорченных остова, торчащих из воды. В воздухе пахло гарью, порохом и смертью, вместе с которыми прибыл и Токеах.

— Задание выполнено. Потерь нет.

Глава 4

Следующая неделя прошла в напряжённом, методичном ритме зачистки. Отряды Токеаха и казачьи разъезды прочёсывали побережье и ближние леса, выискивая уцелевших англичан. Доклады поступали регулярно: сегодня нашли и прикончили двоих, пытавшихся рыбачить у устья ручья, затем отыскали ещё одного, умершего от ран в чащобе. Тела чаще всего сжигали, ведь тянуть их до общей ямы было далеко. На месте оставляли кресты и прикапывали тела. Уж не знаю, было ли в их головах идея атаковать нас или это лишь соображения Томпсона. К концу седьмого дня окончательно стало понятно, что организованного сопротивления иных европейцев ждать больше не стоит. Корабли оказались окончательно разрушены, а крохи англичан если и остались, то точно разрозненными группами или по одиночке, не имея нормального вооружения и, по большей части, голодные.

Параллельно пришлось организовывать работы на воде. Две самые вместительные лодки с опытными индейцами ежедневно отправлялись к продолжавшим медленно дымить остовам кораблей. Работа была рискованной, обгорелые балки могли обрушиться в любой момент, но даже так стоило проверить корабли на предмет чего-то ценного. Англичане точно не дураки, в длительную экспедицию просто так не отправятся.

Мои предположения оказались верными. Сначала подняли несколько ящиков с уцелевшими стволами и бочонок отсыревшего пороха, удивительно не тронутый огнём, но успевшего промокнуть. Пришлось разложить его под солнечными лучами между двух тряпиц, чтобы обсушить его. Потом подняли инструменты. К моему удивлению, нашли даже сейф. Уж не знаю, как его удалось выволочь из-под толщи воды, но результат был налицо — в кузнице у нас стоял немалых размеров металлический ящик, над которым колдовал кузнец. Внутри, помимо кипы испорченных морской водой документов и пачки фунтов стерлингов, лежала жестяная шкатулка. В ней — идеально сохранившиеся благодаря масляной прослойке карты всего тихоокеанского побережья, от Аляски до Чили, с пометками о европейских колониальных постах. Ценность находки перевешивала все риски.

Пока шла эта работа, колония жила в состоянии сдержанной эйфории. Праздник, устроенный после победы, длился один день — я пресёк излишества. Но уверенность людей в своих силах выросла кратно. Эта победа оказалась значительно тяжелее и куда более эффектной, чем над испанцами. Да, трофеев почти не было, но нашими силами удалось отправить на страницы истории силы уже второй европейской державы.

Именно на этой волне прибыло долгожданное посольство от «Людей Большой Реки». Делегация из пяти старейшин и десятка воинов вошла в город на восьмой день после взрыва. Их встретили не как диковинку, а с подчёркнутой, деловой торжественностью — строем казаков в полном вооружении, демонстрацией работы кузницы, где Гаврила как раз ковал новую партию топоров, которая и должна была отправиться в качестве подарка краснокожим. Стол был заставлен не богато, но с мясом, свежим хлебом и даже запасами поднятого со дна рома. Этого было маловато для пиршества, но достаточно для того, чтобы достойно встретить человека.

Старейшины, люди с замшелыми, как кора, лицами, держались с достоинством, но в их глазах читался неподдельный интерес к железным изделиям и каменным укреплениям. Они подтвердили согласие на условия: признание верховной власти «Белого Царя», принятие крещения для старейшин и воинов, выплата ежегодного ясака пушниной и частью урожая. Взамен просили защиты от горных племён, железа для наконечников и помощь в случае голода или войны с соседями. Это вполне укладывалось в мои условия, а потому договаривались быстро.

— Согласен, — ответил я, отмерив паузу. — Но союз должен скрепляться не только словами. Давайте ваших подростков, самых смышлёных. Они будут жить здесь, учиться нашему языку, нашим ремёслам и законам. Через несколько лет вернутся к вам мостами между нашими народами. И дам вам сейчас десять топоров и два десятка ножей в знак доброй воли.

Старейшины удалились для короткого совета. Вернулись быстро — условие приняли. Видимо, угроза с востока перевешивала традиционные опасения. На следующий день отец Пётр совершил обряд крещения над старейшинами прямо в водах Сакраменто. Это было быстро, без лишней помпы. Затем состоялся обмен. Со стороны племени привели трёх мальчишек лет тринадцати-четырнадцати — худых, крепких, с испуганно-пытливыми взглядами. Я передал обещанное железо. Договор скрепили рукопожатием по-европейски и ритуальным курением трубки — по их обычаю. Союз креп, и теперь я обзавёлся полноценным вассалом, мог называть себя «царьком».