Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 25

Одиннадцать пар глаз сейчас смотрели на меня: Вениамин с ужасом, Анна Витальевна с любопытством, остальные же кто с раздражением, а кто и с усмешкой.

И только прекрасная незнакомка не смотрела, склонившись над своим конспектом. Но только слишком прямо, слишком неподвижно, пальцы также не двигались. Её не интересовало сейчас содержание своих записей, она просто ждала.

Вольский стоял у стола, с силой опираясь на него побелевшими костяшками. На его лице не проявлялось никакой лишней эмоции, лишь в глубине глаз горел холодный огонь.

— Вы, кажется, обнаружили в аудитории объект, более достойный изучения, чем поведение эфира в различных средах?

Каждое слово было словно капля ледяной воды за шиворот.

— Будьте любезны, повторите, что именно считали метафизики прошлых веков по этому поводу. И о чём я без малого четверть часа вам здесь рассказываю.

Четверть часа?

Я нырнул в память, и тут же и ударился головой о пустоту. Там не было ничего: ни одного слова, ни единой зацепки. Только её профиль. Только синева её глаз и прядка у виска, которую она заправила за ухо.

Провал.

Но это не академический урок, здесь вместо неуда меня может ждать анафема, чего бы мне крайне не хотелось. Значит, приступим к моему «любимому», к импровизации.

Я медленно поднялся, ноги были ватными, но голос, вопреки всему, прозвучал ровно, чуть хрипловато, возможно, но без малейшей дрожи.

— Они считали, что изменения в структуре подобны трещине в стекле, — начал я, и сам удивился тому, что говорю. Слова приходили откуда-то изнутри, минуя мозг. — Вы бьёте, — продолжал я. — Но энергия удара не проходит насквозь, она застревает на острие внутреннего разлома. Собирается там, как статический заряд. А потом ей нужно куда-то деваться, назад дороги ведь нет. И тогда она вырывается вбок, где и рождает боковые лепестки, теряет силу и фокус. Это самое опасное в подобной системе, потому что невозможно всё просчитать.

Я замолчал, внезапно осознав, что горожу самую несусветную ахинею на свете. В горле мгновенно пересохло.

Вольский не шевелился, но я чувствовал, будто он мысленно препарирует меня, снимая слой за слоем.

— Любопытно, — произнёс он наконец уже более спокойно. — Безграмотно с точки зрения принятой методологии, но в своей основе, верно. Вы мыслите через аналогию. Интересный путь, но на нём легко свернуть в мистицизм.

Он отвернулся, словно тема уже была закрыта. Я тут же сел, в ушах шумело, пальцы, сжимавшие карандаш, затекли. Надо ли говорить, что остаток лекции я слушал каждое слово профессора, и даже не смотрел в её сторону.

Но, в свою очередь, я чувствовал её взгляд на себе, всё то время, пока преподаватель говорил о резонансах и сопротивлениях.

Она смотрела, и я не знал, хорошо это или плохо.

Когда семинар кончился, я, скорее механически, собрался и уже сделал шаг к выходу.

— Данилов! — видимо пришла пора основной экзекуции.

Я остановился. Вольский не смотрел на меня. Он рылся в ящике стола с той неторопливостью, какая бывает у людей, привыкших, что их ждут. И я ждал.

Наконец он выпрямился. На ладони, раскрытой, как чаша весов, лежал небольшой предмет, завёрнутый в мягкую чёрную замшу.

— Возьмите.

Я взял свёрток и развернул. Внутри оказался небольшой кристалл неправильной формы. Серо-жёлтый, невзрачный, ни блеска, ни игры света. Потеряйся такой на мостовой, никто не нагнётся поднять.

Но в тот миг, когда пальцы сомкнулись вокруг него, по «нити восприятия» ударило из самой глубины камня.

— Ваша задача, — Вольский смотрел куда-то мимо меня, — определить, что это. Но не по справочникам, не по внешним признакам. Увидеть, понять, осознать почему он такой и какие у вас ощущения от этого материала, — после небольшой паузы он резко сказал: — Срок неделя.

Я спрятал кристалл во внутренний карман пиджака. Тот сразу потяжелел, будто я положил туда не камень, а, по меньшей мере, слиток свинца.

— Понял, — я кивнул, и уже было дело развернулся к двери, как услышал.

— И последнее. — Его голос остановил меня у самой двери. Я не стал оборачиваться, так и замер, спиной ощущая его тяжелый взгляд.

— Если вы пришли учиться, будьте добры учиться. На прочее тратьте своё личное время, — он на секунду задумался, и продолжил: — Считайте это первым и последним предупреждением. И не заставляйте меня пожалеть о том, что я согласился с вашими бессмысленными аллегориями, — потом его тон сделался чуть теплее, совсем чуть-чуть. — Мне пришлось это сделать исключительно для того, чтобы не привлекать излишнее внимание к причине вашего… «отключения» от реальности.

Я обернулся. Вольский уже смотрел в бумаги. Аудитория давно опустела, только мы двое, стеллажи с пыльными книгами, да окаменелости под стеклом, которые видели всё и ничего не скажут.

— Я понял, — сказал я тихо, но он мне так и не ответил.

Я вышел. Дверь кабинета Вольского закрылась за моей спиной с тихим щелчком. Я остановился на секунду, прислушиваясь к отзвукам в собственной голове, и прокручивая случившийся со мной ступор.

Именно тогда я снова увидел её в конце коридора. Она шла не спеша, одна, прижимая папку с бумагами к самой груди. Тот самый профиль, тёмные каштановые волосы, те самые черты лица, что врезались в мою память в игре света и тени в кабинете Вольского.

Камень в кармане дрогнул. Или это было сердце? А я ведь всё ещё не знаю даже её имени.

Времени думать не оставалось, поэтому я, даже не стараясь найти причин для своего поступка, быстро пошёл ей навстречу. Шаги гулко отдавались по каменным плитам пола, она их услышала и на мгновение подняла голову, посмотрев на меня.

В этот момент я почти поравнялся с ней.

— Простите за беспокойство, — сказал я с тем максимальным спокойствием, что мог из себя выжать. — Алексей Данилов, мы с вами были на семинаре профессора Вольского. А Вы…?

— Елизавета Романова, — после небольшой паузы ответила он невероятно приятным грудным голосом. — Алексей, вы сегодня произвели на меня впечатление.

— В каком смысле? — спросил я. Голос даже не дрогнул, спасибо годам тренировок: держать лицо, даже когда вокруг всё рушится.

Мы продолжали медленное движение по коридору, и этот наш диалог в пустоте и тишине был довольно… милым?

— В прямом, — ответила девушка и едва заметно улыбнулась. — Вы ответили не из головы, не словами из учебника. Вы говорили сердцем, из жизненного опыта, пусть и выраженного через примитивную аналогию.

Я покосился на неё, но насмешки в ней не было.

Мы дошли до высокого арочного окна, за которым высились силуэты университетских построек, теряясь в начинающихся сумерках. Она остановилась, положив папку на широкий подоконник непринуждённым жестом.

— Вольский сказал, что безграмотно, — напомнил я.

— Вольский сказал, что верно, — мгновенно парировала она. — Методология всего лишь инструмент, а не цель. Инструмент можно сменить, если он не подходит для данной задачи. Вы и сменили. И получили, между тем рабочий результат.

Я молчал, и не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что каждое её слово ложилось в те пазы, о существовании которых я сам не подозревал, словно именно этого мне и не хватало.

— Вы, судя по всему, частый гость на данный семинарах профессора? — осторожно поинтересовался я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально буднично.

— Да, можно и так сказать, — произнесла Лиза, и её губ коснулась лёгкая улыбка. — Меня привлекает всё, что работает. А химия, физика, метафизика ли — мне всё равно.

Между тем, я почувствовал, что лёгкость у неё в голосе показная. Взгляд девушки сразу стал острее.

— А чем вы занимались до университета, Алексей? — поинтересовалась девушка, стараясь придать своему голосу будничный безразличный тон.

— Работал на производстве, — ответил я правду, пускай и не всю. — Мануфактура, станки, механизмы. У них тоже есть свой характер. И они тоже ломаются в самых неожиданных местах.