Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 26

— И вы их чините? — спросила Лиза, немного удивлённо.

— Стараюсь, — я позволил себе едва заметную усмешку. — Иногда чинишь одно, а понимаешь что-то совсем другое.

— Например?

— Например, что можно запустить панику в головы троих головорезов с помощью горстки глины и их собственного страха. — вспомнил я своё знакомство с Аркашкой.

Она наклонилась ближе, совсем чуть-чуть. Но воздух между нами сжался, и я физически ощутил этот сдвиг. И запах. Тонкий терпкий аромат духов начал проникать прямо в мою голову.

— Например, — сказал я вслух, — что самая слабая точка в системе часто не там, где её ищут. Она там, где система считает себя сильной, в слепой зоне.

Лиза замерла. Я видел, как изменилось её лицо. Не просто мимика, нет, что-то глубже. Она смотрела на меня так, будто я только что сдал экзамен, о существовании которого не знал. И сдал его на «отлично».

— Любопытный вывод. — Её губы тронула улыбка, а голос стал чуть тише и чуть теплее. — Очень… прикладной. Вы, должно быть, ценный кадр на производстве.

Я выдержал её взгляд. Синий, глубокий, с этим неуловимым оттенком стали, который проявляется только когда она говорит о деле.

— Пока учусь быть ценным здесь, — я кивнул в сторону кабинета Вольского. — Наш профессор не раздаёт индульгенций за красивые глаза.

— А у вас красивые глаза, — неожиданно спокойно произнесла Лиза. Это прозвучало так буднично, что я не сразу понял, что она сказала. А когда понял, моё дыхание на мгновение остановилось.

— У вас тоже, — ответил я честно, не особо задумываясь.

— Комплимент за комплимент. Мы квиты, — девушка взяла папку с подоконника. — До следующего семинара, Алексей.

— До следующего, — ответил я.

Она сделала шаг, второй. Прядь у виска, та самая, непослушная, снова выбилась из причёски. Я смотрел, как она плывёт в воздухе и думал: сейчас она заправит её за ухо. И правда, девушка грациозно подняла руку, поправила прядь и ушла.

Я остался стоять у окна. Сумерки за стеклом сгустились, фонари разгорелись в полную силу. И тут я почувствовал движение, буквально за секунду, прежде чем увидел. Тень оторвалась от колонны и приблизилась ко мне. Анна Витальевна, и с ней явно что-то не так: слишком прямая спина, слишком напряжённые плечи под форменным жакетом.

— Провожаешь? — спросила она. Голос мягкий, даже дружелюбный. Но вот глаза, с этим особым, колючим блеском, выдавали всё, что она старалась не выплёскивать в интонацию.

— Разговаривал, — ответил я.

— Я видела, — произнесла она, но не двинулась с места. Так и стояла, перегородив коридор, хотя на всё крыло, мне кажется, мы уже были единственными посетителями.

— Анна Витальевна, — сказал я спокойно, — вы хотите о чём-то спросить? Спрашивайте.

Она дёрнула подбородком, резко, будто проглотила застрявшее в горле возражение. Секунду молчала. Потом выдохнула, и защита упала.

— Ты знаешь, кто она? — неожиданно холодным голосом спросила Анна.

— Елизавета Романова, — спокойно ответил я, пытаясь понять, что именно движет девушкой в данный момент. Неужели ревность? Или не только? Или вовсе не она? — Студентка. Была на семинаре.

— Это не ответ, — так же холодно сказала Анна.

— Это всё, что я о ней знаю, — ответил я, пожав плечами.

Девушка смотрела на меня так, будто пыталась просверлить дыру в черепе и прочитать мысли напрямую. Я выдержал этот взгляд. Мне было, конечно, что скрывать, но не это.

— Верю, — сказала она наконец. — И это хуже всего.

Она отвернулась к окну. Свет фонарей рисовал на её лице золотистую маску, под которой угадывалась усталость.

— Я про эту особу знаю от старшей двоюродной сестры, она на третьем курсе учится, — тихо сказала Анна. — И два года наблюдает за этой Лизой. Романова появляется там, где происходит что-то важное. Не публичное, а закрытое, эксклюзивное. Семинары Вольского, частные собрания у начальствующих особ, даже однажды на испытаниях в артиллерийской лаборатории, куда доступ имеют только люди с допуском третьего уровня, — Анна замолчала, давая мне время обдумать всё сказанное ею. — У неё есть допуск третьего уровня, Алексей. В восемнадцать-то лет. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимал. Чтобы получить доступ к закрытым военным разработкам, недостаточно быть просто талантливой студенткой. Нужно либо лет дцать безупречной службы, либо…

— Покровительство, — сказал я. — Очень высокое.

— Или очень опасное, — поправила Анна. — Есть версии, что она работает на Третье отделение. Есть и другие, но в любом случае, верно одно: с ней не бывает случайных разговоров. И она ничего не делает просто так.

Анна повернулась ко мне. Взгляд был жёсткий.

— Ты ей зачем-то понадобился. Я не знаю зачем. Но предупреждаю не потому… — девушка вздрогнула, осознав, что чуть не сказала лишнее, но, махнув рукой, горько усмехнулась одними уголками губ. — В первую очередь, потому что ты… не вписываешься. Ты пришёл из ниоткуда, знаешь то, чего не должен знать, и задаёшь вопросы, которые не принято задавать. Для таких, как она, ты аномалия. А аномалии либо изучают, либо устраняют, ну или делают это последовательно.

Голос девушки дрожал, и я был уверен, что в её планы не входило показывать свою слабость.

— Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, — вдруг добавила Анна тихо. — Ты, может быть, единственный здесь, кто говорит не по учебнику.

Я слышал её частое дыхание.

— Спасибо, — сказал я. — Я учту.

— Учтёшь? — девушка усмехнулась, но в глазах блеснуло что-то влажное. — И это всё? Всё что ты можешь сказать… и сделать?

Я молчал, сейчас она полностью была права. Анна смотрела на меня ещё несколько секунд, потом резко, отрывисто кивнула, как будто ставя точку.

— Завтра я буду в читальном зале с трёх часов дня. Если захочешь обсудить… «теорию резонансов» без посторонних глаз и ушей, прошу.

Она не стала ждать моего ответа, сразу развернулась и пошла к лестнице.

Я, наконец, остался один в пустынном коридоре. Окна полностью почернели, сумерки взяли своё, и за стёклами виднелись лишь моё собственное отражение да тусклые огни университетского двора. Я смотрел на человека в тёмном стекле и не узнавал его.

В кармане слабо пульсировал кристалл: слабо, но ритмично и настойчиво, будто второе сердце.

Елизавета Романова. Анна Витальевна. Вольский. Третье отделение. Допуски. Аномалии.

Факты роились в моей голове с пугающей беспорядочностью. Я перебирал их, как шестерни в новом механизме, проверяя на зазоры и люфты.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И главный, который я боялся задать себе вслух, звучал уже не в голосе, а где-то в груди:

— Зачем я ей? И что она готова сделать, чтобы получить ответы?

Я вынул камень Вольского из кармана. Серо-жёлтый, невзрачный, он лежал на ладони, с виду холодный и молчаливый. Но нить восприятия, тонкая, как паутинка, тянулась в самую его «сердцевину», нащупывая нечто, невидимое рядовому обывателю.

Я сжал кулак.

— Всему своё время, — тихо произнёс я. — Тебе. Ей. Мне.

Камень не ответил, но вибрация стала чуточку меньше. Или мне показалось?

Я сунул его обратно в карман, поправил пиджак и застегнул верхнюю пуговицу. Движения выверены, ничего лишнего, и я снова в строю. Можно работать.

У выхода я зачем-то обернулся. Коридор уходил вдаль и терялся в темноте. Где-то там, за поворотом, полчаса назад стояла Лиза. А рядом, у лестницы, Анна обронила последнее предупреждение. И ниже, в подземной аудитории, Вольский прятал за ледяной вежливостью хищный интерес естествоиспытателя.

Я вышел из университета.

Ночной воздух ударил меня в лицо: уже холодный, сырой, с едва уловимым запахом близкой осени. Тула готовилась ко сну, но ещё не спала: где-то грохотали запоздалые пролётки, где-то перекликались извозчики, где-то в Собачьем переулке Гришка с ребятами, наверное, уже зажгли светильники и ждали меня, чтобы предоставить отчёт.

Я спустился по ступеням: один шаг, второй, третий. Калитка университетской ограды лязгнула, пропуская меня в ночь. Камень в кармане дрогнул в последний раз и затих. Будто тоже готовился к завтрашнему дню, или просто давал мне время подумать.