Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 29

Охранные контуры смонтированы и налажены, теперь мы готовы к новым ночным визитам. Конечно, лучше бы их не было. Убедившись, что все мои задумки должны сработать как надо, я попрощался с ребятами, вышел со двора, поправил лямку сумки и зашагал прочь.

Глава 12

Я толком не успел ещё отойти после событий в Собачьем переулке, а ноги уже несли меня к проходной. Вахтёр на входе, старик Филиппыч, который обычно любил потрепаться о политике и погоде, только глянул на меня и резко замахал руками:

— Проходи, проходи, Алексей Митрофанович, — довольно резко и с встревоженным видом сказал мужчина. — Борис Петрович сказал, как только тебя увижу, сразу к нему отправлять.

Даже пропуск не проверил, что зачастую он делал больше для формальности, так как почти всех знает в лицо. И это уже было само по себе плохим знаком. Филиппыч был бюрократом до мозга костей, и, если он пропускает без документа в развёрнутом виде, значит, случилось что-то из ряда вон.

Борис Петрович стоял у входа в цех, и лица на нём не было. Я видел этого мужика в разных переделках: когда конвейер заклинило, а военный заказ горел, и когда Мальцев со своими подлянками лез. Но таким, белым, с желваками, перекатывающимися под кожей, я его не видел никогда.

Он стоял, вцепившись в косяк двери, и смотрел в одну точку. Я проследил за его взглядом, но так и не смог понять, куда он смотрит. Я встал перед ним, и только тогда он вышел из ступора.

— Данилов, — сказал он глухим, не своим голосом. — Пойдём со мной.

И пошёл вглубь цеха, не оборачиваясь. Я, естественно, направился следом.

Мы свернули в тот самый закуток, где стояли станки ветеранов, те самые, что я обслуживал днями раньше, те, где работали люди, которые помнили фабрику, когда её ещё только начинали строить. Сейчас они стояли плотной группой, плечом к плечу, и молчали. Работала только «Дуся» Кузьмича, сам он стоял рядом с ней, нежно поглаживая станину, как любимую лошадь, и что-то нашептывая.

Борис Петрович резко остановился. Его лицо было искажено, а волосы растрёпаны.

— Данилов, — выдохнул он, — ничего не хочу говорить, но ситуация, мягко скажем, чрезвычайная.

Я молчал и ждал продолжения. Он махнул рукой в сторону ветеранов.

— За полчаса встали все станки, один за другим. Сначала этот, — кивок на ближайший агрегат, — потом вон тот, потом следующий. Внешне ведь даже ничего не сломано. А сами механизмы… — он запнулся, подбирая слово, — словно устали, что ли.

Старые мастера закивали. Кузьмич перестал шептать и повернулся ко мне. В его глазах было что-то странное: не злость, не страх, а скорее… надежда, смешанная с отчаянием.

— Лёша, — сказал он мне. Просто «Лёша», даже по-дружески, невзирая на обстановку. А это уже было посерьёзнее любого титула. — Глянь, будь другом. Мы уж их и так, и эдак. Не фурычат.

Я подошёл к ближайшему станку. Положил ладонь на станину, металл был ещё тёплым. Вздохнув, я закрыл глаза и потянул «нить восприятия».

И чуть было не отдёрнул руку.

Внутри всё было словно «пожёвано». Именно так: не сломано, не разбито, а именно пережёвано, будто кто-то крохотными невидимыми челюстями прошёл по каждой шестерёнке, каждому валу, каждому подшипнику. Везде были многочисленные микроскопические следы деформации. Словно детали работали на сухую, тёрлись друг о друга без капли смазки, пока их не заклинило.

Я перешёл к следующему станку. Та же самая картина, к третьему — аналогично. Везде, во всех механизмах, была одна и та же болезнь: металл будто старел на глазах, терял структуру, крошился. Но это невозможно! Станки, хоть и были далеко не новыми, но я сам проверял их буквально несколько дней назад, и состояние там было более чем рабочим.

— Металл… пережевало, — задумчиво произнёс я вслух, даже сам не заметив этого.

Кузьмич после моих слов перекрестился, а кто-то из его коллег-ветеранов выругался матом.

Я, скорее для очистки совести, снова пошёл вдоль линии станков: касался, слушал, и всё одно, везде было одно и то же. Следы трения, микротрещины, усталость металла, которой просто не могло быть. И везде, где только было возможно, выдавлена смазка. Она пахла гарью, хотя нагрелась только слегка. Это невозможно, но факт.

Я остановился у последнего станка. Провёл пальцем по маслу, которое сочилось из-под прокладки. Поднёс к лицу, прикрыл глаза. Моё эфирное восприятие работало, оказывается, и на жидкостях, благо, масло не вода, структура плотнее, содержит включения. Стоп, включения?

Я увидел это почти физически: тонкие, как паутинка, нити чужеродной энергии, вплетённые в масло. Они пульсировали, жили своей жизнью, и там, где они касались металла, структура железа менялась, слабела, теряла прочность. Это было похоже на болезнь, быструю, заразную, и смертельную для механизмов.

И ещё одна деталь: эти нити отдалённо напоминали те, что я почувствовал от кристалла Вольского. Не идентично, конечно, но очень близко. Будто кто-то использовал похожую природу воздействия, но уже для другого, для разрушения.

Я открыл глаза.

— Смазка, — сказал я. — Кто её заливал?

Борис Петрович нахмурился:

— Смазчик Люба. Он лет десять, почитай, у нас работает. Надёжный, как этот станок. — Он тут же осёкся, осознав, что это не лучшее сравнение в подобной ситуации.

— Люба? — переспросил я, вскинув брови. — Он?

— Ну, матушка его при рождении Любомиром назвала, но… — Борис Петрович развёл руками, — не прижилось, как видишь. А что такое? О чём ты подумал?

Я посмотрел сначала на него, потом на масло на своих пальцах.

— Не думаю, Борис Петрович, тут и думать не надо. Я знаю наверняка. Позовите его, — произнёс я.

Борис Петрович кивнул одному из стариков. Тот моментально исчез за станками и, буквально через минуту вернулся, ведя за собой человека.

Люба оказался мужиком лет сорока, с лицом, которое хочется назвать «детским», в промасленным фартуке, и с испуганным взглядом. Он уже понял, что что-то не так. Когда человека вот так ведут, не говоря ни слова, любой почует недоброе.

Он шёл, и я видел, как дрожат его руки. Он прятал их, сжимал в кулаки, но дрожь скрыть так и не мог. Люба знал, что сейчас будет разнос, но, не понимая причины, готовился к самому худшему. Он даже не смотрел на станки, только в пол, будто хотел провалиться сквозь землю прямо здесь, в механическом цеху.

— Люба, — Борис Петрович шагнул к нему, — ты масло сегодня заливал?

— Так точно, Борис Петрович, — голос у Любы оказался достаточно высоким, неожиданным для такой массивной фигуры. — С утра, как у меня в журнале было написано.

— Откуда брал?

— Из бочки, что в подсобке, я всегда оттуда беру.

— Всегда, — медленно повторил за ним Борис Петрович. — А сегодня бочка была какая, старая или новая?

Люба замер, а я медленно подошёл к нему. Он был выше меня почти на две головы, но смотрел он почему-то будто снизу вверх.

— Люба, — тихо сказал я, — ты хороший смазчик?

Он моргнул, явно не ожидая подобного вопроса.

— Десять лет, барин, без одного нарекания.

— Верю, — я кивнул, стараясь успокоить его. — Поэтому подумай хорошенько и вспомни: ты сегодня открывал новую бочку?

Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то в углу капает вода из прохудившейся трубы. Кап… кап… кап… И каждый удар капли отдавался на лице Любы новой судорогой.

Секунда. Другая. В глазах Любы что-то мелькнуло: сначала непонимание, потом осознание, и, наконец, ужас. Такой ужас бывает у людей, которые вдруг понимают что-то очень неприятное.

— Новую… — медленно, будто через силу произнёс он. — Так новая же с утра стояла. Я ещё подумал, Степан привёз, складской наш. Он всегда привозит, когда старая кончается. Вот только…

— Что только? — переспросил я.

— Бочка была новая, да крышка вскрытая, — заикаясь, выдавил из себя Люба, — но решил, раз открыта, значит, так и надо.

— А Степан сегодня был? — решил уточнить Борис Петрович.