Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 30

— Был, — Люба уже побелел. Под слоем масла и копоти на лице проступила мертвенная бледность, и я даже испугался, что ему станет плохо, так резко кровь отхлынула от лица. — Заходил, спросил, как дела. Я ещё с ним парой слов перекинулся.

— А что по бочке-то? — нарочито невинным голосом спросил Кузьмич.

— А что с ней? — Люба от испуга стремительно тупел. — Да я много лет Степана знаю! Вот такой мужик, вместе начинали! Он крёстный моего младшего!

Он оглянулся на ветеранов, будто ища от них поддержки, но они молчали. Кузьмич предпочёл отвернуться, дабы не выдерживать его взгляда. Остальные смотрели в пол, в стены, в потолок, в общем, куда угодно, только не на Любу.

— Крёстный, — повторил Люба уже тише. — А я у него на свадьбе гулял. Он у меня… Мы ж с ним… — Он замолчал, словно говорить больше было не о чем.

Обстановка накалялась. Борис Петрович стоял, сжав кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

Я видел, как он борется с собой: одна часть него хочет наброситься на Любу, обвинить, растерзать, другая же часть понимает, что перед ним такая же жертва, как и внезапно остановившиеся станки.

— Где сейчас Степан? — спросил я.

— Уехал вроде, — ответил кто-то из мужиков. — Часа два тому. Сказал, к зубнику срочно надо.

Я усмехнулся. К зубнику, говорит, конечно.

— Адрес куда поехал знаете? — спросил начальник цеха.

— На Оружейную вроде, — подал голос ещё один рабочий. — Я туда сам хожу иногда. Дом семь, там во флигеле во дворе и принимает. Только, поди, уже нет его там, дохтур там больно «резвый».

— Значит к нему домой, — констатировал Борис Петрович.

— Люба, — я положил руку ему на плечо, и почувствовал, как его трясёт мелкой дрожью. — Ты не виноват. Ты же не мог знать?

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Мужик сорока лет, с руками в масле, с крестником, с десятилетним стажем, стоял и плакал, потому что его предали. Потому что друг детства подставил его так, что теперь его могли не просто уволить, а даже посадить. За саботаж-то на военном заводе, это запросто.

— А если… — голос Любы сорвался, он сглотнул, попробовал снова. — Если он и правда… Если я теперь… что со мной будет?

Я посмотрел на Бориса Петровича. Тот стоял, сжав челюсть так, что, казалось, зубы треснут. Он помолчал, потом резко выдохнул:

— Разберёмся. Если ты не виноват, никто тебя не тронет.

Люба всхлипнул, закрыл лицо руками, и громко, по-бабьи, уже никого не стесняясь, заплакал. Плечи так и ходили ходуном.

— Что там, в масле? — спросил у меня наконец осипшим голосом Борис Петрович.

— Пока не знаю точно, — я достал из сумки три стеклянные баночки, которые прихватил из кузницы для хранения минералов. — Но знаю, что это не случайность, это самый что ни на есть саботаж. И его заказчик уж точно не Люба.

— Откуда у тебя такая уверенность? — Борис Петрович прищурился.

— Слишком тонкая работа, — я покачал головой. — Люба такое не сделает, да и вообще, мало кто сделает. Это кто-то, кто разбирается в механизмах, и в… — я чуть было не произнёс «в магии», но вовремя остановился, — химии, и в том, как всё это вместе работает. И у кого есть доступ к… — я снова запнулся, подбирая верное слово, — к специальным ингредиентам.

Я собрал пробы. Аккуратно, с разных станков, с разных мест. Три баночки, плотно укупоренные, завёрнутые в ветошь, чтобы стекло случайно не разбилось, покоились теперь в моей сумке.

— Это не просто порча, — сказал я, поднимаясь с колен. — Это скорее диверсия.

— Кому это надо? — Борис Петрович почти кричал.

— Скоро узнаем, надеюсь, — я подошёл ближе. — Но сначала, разрешите мне показать это специалисту?

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Делай, — выдохнул он.

— Но одна просьба, Борис Петрович, — я обвёл взглядом ветеранов, Кузьмича, Любу, который всё ещё стоял, вцепившись в свой промасленный фартук. — Пока ничего не ясно, никому ни слова. Для всех пусть это будет, скажем, плановая остановка. Тем более они и так все остановлены.

Я повернулся к бригаде:

— Мужики, к вам большая просьба. Не выдавайте. Ситуация, по сути своей, страшная.

Кузьмич шагнул вперёд, и положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Мы что ж, не понимаем, что ли? — сказал он, и все остальные согласно закивали.

Люба поднял на меня своё мокрое лицо с красными глазами.

— Я найду его, — сказал он тихо. — Я его, суку…

— Найдём, мы сами найдём, — оборвал я. — А сейчас… Сейчас ты сидишь тихо и делаешь вид, что ничего не случилось. Иначе спугнём.

Люба всхлипнул. Кузьмич глянул на него, и в этом взгляде было всё: и злость, и жалость, и понимание, что сейчас не до сантиментов.

— Иди, Люба, — сказал он. — Посиди пока в подсобке. Не выходи.

Люба ушёл, пошатываясь. Я смотрел ему вслед и думал: как быстро может рухнуть десять лет безупречной работы. Один удар. Один «друг». Одна бочка с маслом.

Договорившись, что его подержат до утра на территории, и осознав, что вряд ли до утра ситуация сама разрешится, я решил ретироваться и сам.

Я вышел из цеха и остановился у стены, прикрыв глаза. Нужно было перевести дух, собрать мысли в кучу, прежде чем идти дальше.

Люба, Степан — от всей этой истории несло за версту какой-то иррациональностью, что ли. Явно сложный алхимический реагент, не рядовая вещь, и для чего использован? Вывести из строя несколько станков, да какая к чёрту это диверсия? Мужики да, выполняют порой свои отдельные, особо ответственные манипуляции, но не настолько.

Заводу подобная «операция» была что слону дробина, разве что…

Разве что это сделал кто-то, кто был в курсе, что именно я последний раз их обслуживал. И этот кто-то имеет доступ к подобному камню, по моим магическим ощущениям похожему на тот, что передал мне Вольский. И знаниям, направленным на прямое разрушение.

Слишком много «кто-то», и слишком много неизвестных. Латинское «Cui prodest?» (кому выгодно?) пока давало сбой.

Я достал из кармана кристалл профессора. Серо-жёлтый, невзрачный, похожий на кусок обычного камня, который валяется под ногами в любом овраге. Но я знал, что это не так.

Я сжал его в ладони. Тёплый. Всегда чуть тёплый, будто живой. И сейчас, после контакта с испорченным маслом, мне показалось, что он пульсирует чуть быстрее, чуть активнее, словно почуял родственную кровь.

— Что ты такое? — прошептал я, глядя на мутные грани. — И почему те, кто делают эту гадость, используют что-то, похожее на тебя?

Кристалл молчал. Только тепло успокаивало и разливалось по пальцам.

Я спрятал его обратно. Сейчас не время для экспериментов.

— Вольский, — подумал я. — У него отдельная лаборатория, доступ к образцам, и определённо подобные знания. Если кто и опознает эту гадость, то только он. А заодно и проверю, насколько далеко простирается его «научный интерес».

Я перехватил поудобнее сумку.

— Жаль в университете уже никого нет, — продолжил я вслух. — И Бежицкий вряд ли сможет помочь с такой специфической дрянью. Значит, до завтра, надеюсь не будет слишком поздно.

Я посмотрел на небо. Серое, низкое, осеннее. Где-то там, за тучами, пряталось солнце, но его свет не пробивался сквозь налитые облака. Как и мы не могли пробиться сквозь стену неизвестности, за которой прятался враг.

Мимо прошёл мастеровой, покосился на меня (не всякий раз увидишь человека, что так спокойно разговаривает сам с собой), но ничего не сказал. Я прошёл проходную и, выйдя с завода, направился в сторону дома. Впереди ещё был вечер, и пора было серьёзно поработать с трактатом Таниного прадеда.

Но, открыв дверь, я понял: поработать сегодня не выйдет, дома что-то случилось. В доме, где обычно пахло дорогими духами тётушки, душистым табаком дяди или сытным духом из кухни, сейчас пахло бедой. Эту гнетущую атмосферу я ощущал каждой клеткой кожи. А затем… Затем я услышал всхлипы.

Я замер на пороге, прислушиваясь. Всхлипы шли с лестницы, тихие, давящиеся, какие бывают, когда человек ещё пытается успокоиться, но уже не может сдерживаться.